ЧАСТЬ 4

Фигура оказалась не призраком и не убийцей.

Это был мой собственный силуэт, вытянутый светом аварийной лампы.

Но облегчения я не почувствовала.

Адриан сразу приказал закрыть все выходы. В поместье погасили наружное освещение, машины охраны встали у ворот, а сотрудники прокуратуры начали проверять каждый кабинет.

Виктор стоял у лестницы под присмотром двух людей.

Он больше не улыбался.

— Вы не понимаете, — повторял он. — Это не я. Меня подставили.

— Вам лучше молчать, — сказала женщина из прокуратуры.

— Я имею право на адвоката.

— Конечно. Если он согласится приехать ночью в дом, который оцеплен из-за угрозы убийства.

Виктор достал телефон, но экран тут же погас. Адриан подошёл ко мне.

— Ты цела?

— Да.

— Уверена?

Я посмотрела на порез на ладони от бумажного конверта.

— Уверена, что это самое страшное, что со мной сегодня случилось.

Он осторожно взял мою руку и завернул её в чистый носовой платок.

— Я должен был рассказать раньше.

— Да.

— Я боялся, что, если ты узнаешь правду, станешь мишенью.

— Я стала мишенью именно потому, что вы молчали.

Он опустил голову.

— Ты права.

Впервые за всё время я увидела в нём не хозяина дома, не человека, перед которым дрожали конкуренты, а мужчину, который слишком долго пытался удержать разваливающийся мир голыми руками.

Телефон у Виктора зазвонил.

Все повернули головы.

На экране высветилось имя его адвоката. Виктор ответил и включил громкую связь.

— Ты должен приехать, — сказал он.

— Я уже видел документы, — ответил адвокат. — С этого момента я не представляю вас.

— Ты не можешь меня бросить!

— Могу. И делаю это сейчас.

Связь оборвалась.

Виктор медленно опустил телефон.

А потом его заставили прослушать запись.

Он стоял у стола, пока из маленького диктофона звучал его собственный голос: «После бала она исчезнет так же тихо, как её отец».

Виктор сначала смотрел на аппарат, потом на меня.

— Это вырвано из контекста.

— Какого? — спросила я.

Он открыл рот.

И не нашёл слов.

Запись продолжилась. На ней Виктор говорил о переводах, о человеке из семьи Риццо и о том, что Адриан обязательно возьмёт вину на себя, если найти рядом со мной документы.

Я слушала и ощущала странную пустоту. Я представляла, что буду кричать, когда услышу правду. Но вместо этого только заметила, как на столе медленно остывает чай.

Виктор вдруг сел.

— Ты ничего не получишь, — сказал он мне.

— Я ничего от вас не просила.

— Ты потеряешь работу.

— Нет.

— Потеряешь защиту Адриана.

Я посмотрела на него.

— Я никогда не просила его быть моей защитой.

Следующие недели прошли в показаниях, проверках и бесконечных звонках. Виктора арестовали до суда. Его счета заморозили, а соглашение с семьёй Риццо стало отдельным делом.

Человека, поджёгшего машину моего отца, нашли в пригороде. Перед смертью он оставил не только сообщение, но и копию договора. В нём стояла подпись Виктора.

И всё же самым тяжёлым оказался не арест.

Через три дня после бала я вошла в кабинет Виктора одна. Там пахло пылью, чернилами и кожей старого кресла. На стене висела фотография семьи Валенте, снятая задолго до того, как я впервые переступила порог поместья.

На снимке мой отец стоял в самом краю, почти за плечом Виктора.

Я сняла фотографию со стены.

За ней остался светлый прямоугольник на выцветших обоях.

Пустое место выглядело честнее самой фотографии.

На столе лежала красная папка с медной застёжкой. Я закрыла её и передала прокурору.

Моя жизнь в доме закончилась в тот вечер.

Адриан не пытался меня остановить.

Он ждал у ворот, пока я складывала вещи в машину. Шёл первый осенний снег, и белые хлопья таяли на тёмной ткани его пальто.

— Ты уезжаешь? — спросил он.

— Да.

— Куда?

— В город. Найду работу, где начальник не хранит тайные сейфы за портретами.

Он почти улыбнулся.

— Звучит разумно.

— Я иногда бываю разумной.

Он посмотрел на мою перевязанную ладонь.

— Я могу помочь.

— Адриан.

— Знаю. Ты не хочешь быть обязанной.

— Я хочу сама выбрать, куда идти.

Он долго молчал.

— А если я попрошу тебя остаться не как начальник?

Сердце дрогнуло, но я не позволила ему решить за меня.

— Тогда я скажу, что мне нужно время.

— Сколько?

— Столько, сколько потребуется, чтобы рядом с тобой я видела мужчину, а не опасность.

Он кивнул.

— Я подожду.

Я уехала.

Через две недели я сняла маленькую квартиру над книжным магазином. По утрам под окнами гремели грузовики, соседка ругалась на голубей, а батарея в спальне стучала так, будто внутри неё жил сердитый часовщик.

Мне нравилось.

Я устроилась финансовым консультантом в благотворительный фонд, который помогал семьям оплачивать лечение. Я сама проверяла каждый перевод и не позволяла никому подписывать бумаги вслепую.

Мама пошла на поправку. Впервые за много лет она стала спать без снотворного.

Однажды вечером мы сидели на кухне, и она рассматривала рисунок, который я принесла из школы моей племянницы.

На нём была женщина в красном пальто, стоящая перед домом. Рядом ребёнок нарисовал большое солнце и кривую надпись: «Тётя Амелия больше не боится».

— Дети всё замечают, — сказала мама.

— Даже то, что взрослые скрывают.

— Особенно это.

Я прикрепила рисунок к холодильнику магнитом в форме чайника.

Прошло четыре месяца.

Суд начался зимой. Я дала показания спокойно, без злости. Виктор пытался не смотреть на меня, но однажды всё-таки поднял глаза.

В них не было раскаяния.

Только страх потерять власть.

Я больше не чувствовала себя обязанной спасать его от последствий его решений.

После заседания мне пришло сообщение с неизвестного номера.

«Ты могла бы вернуть всё. Дом, деньги, место рядом со мной. Приезжай одна. Адриан».

Я долго смотрела на экран.

Потом позвонила ему.

— Это ты отправил?

— Да.

— Почему не позвонил сам?

— Боялся услышать отказ.

— А сообщение должно было его отменить?

— Нет. Я просто не знал, как сказать.

За окном шёл снег. На стекле отражалась моя кухня, рисунок племянницы и чашка с треснувшей ручкой.

— Я не вернусь в поместье, — сказала я.

— Я знаю.

— И не хочу, чтобы ты решал мои проблемы.

— Я знаю.

— Но если ты хочешь увидеть меня, приезжай без охраны, без приказов и без тайных папок.

На другом конце стало тихо.

— Это не отказ?

— Это условие.

— Я согласен.

Он приехал через два дня.

Не с цветами и не с дорогими подарками. Только с тонкой деревянной рамкой, которую держал обеими руками.

В ней был мой старый рабочий пропуск, найденный в выставочном зале после бала. На уголке осталась золотая пыль от той самой ленты, которую я уронила возле портрета.

— Я подумал, ты захочешь его сохранить, — сказал Адриан.

Я взяла рамку.

— Почему?

— Потому что в тот вечер ты впервые перестала смотреть на меня как на недосягаемого человека.

— Я вообще-то целовала плакат.

— Я помню.

— И ты всё ещё хочешь, чтобы я повторила это?

Он улыбнулся.

— Теперь только если ты сама захочешь.

Я поставила рамку на полку рядом с рисунком племянницы.

Потом открыла дверь шире.

За окном продолжал идти снег. В городе зажигались окна, люди возвращались домой, а моя жизнь наконец принадлежала мне.