ЧАСТЬ 4

Андрей не успел договорить, как в дверь конторы постучали.

На пороге стояли двое полицейских и женщина в рабочей куртке сортировочного центра.

Мама.

Она вбежала внутрь, не сняв светоотражающий жилет. На её волосах таяли капли дождя, а пальцы всё ещё были испачканы чёрной краской от грузовых коробок.

— Где Тарас?

Я бросился к ней.

Мама обняла меня так крепко, что медный компас в моём кармане впился между нами.

— Я здесь, — прошептал я.

Она прижалась губами к моему виску и только потом увидела Андрея.

Несколько секунд они молчали.

— Это правда? — спросила мама.

Андрей кивнул.

— Я пытался найти тебя двенадцать лет.

Григорий усмехнулся, но голос у него дрожал.

— Оксана, не верь им. Этот человек хочет забрать дом. Он просто воспользовался мальчиком.

Мама медленно повернулась к нему.

— Почему ты не сказал, что сделка назначена на завтра?

— Я хотел решить всё сам.

— Почему в доверенности появилась страница, которой нет в нотариальном архиве?

— Потому что ты сама её подписала.

— В день моей операции?

Григорий замолчал.

Полицейский попросил его предъявить документы. Отчим попытался позвонить адвокату, но тот наконец ответил и сразу включил громкую связь.

— Григорий, я видел копию, — сказал адвокат. — Я не буду участвовать в сделке. И больше не представляю вас по этому делу.

— Ты не можешь бросить меня сейчас!

— Могу. Вы скрыли от меня отсутствие права продажи.

Связь оборвалась.

Григорий побледнел.

У него забрали папку, телефон и ключи от машины. Полицейские не надевали наручники, но он всё равно выглядел так, будто стены сомкнулись вокруг него.

Перед тем как вывести его, один из сотрудников включил запись разговора, которую охранник успел сделать на телефон конторы.

Из динамика прозвучал голос Григория:

— Пока она начнёт что-то оспаривать, деньги уже будут у меня. А на адвоката у неё всё равно ничего нет.

Григорий услышал собственные слова со стороны.

Он медленно опустил голову.

— Я не это имел в виду.

Мама посмотрела на него без злости.

— Ты имел в виду именно это.

Дом удалось заблокировать в реестре до утра. Судебный запрет на продажу оформили через два дня. Экспертиза подтвердила: последнюю страницу доверенности изготовили позднее, а подпись скопировали с медицинского согласия, которое мама подписывала в больнице.

Но самое страшное доказательство нашли дома.

На следующий вечер мы открыли ящик в старом шкафу. Там лежали письма Андрея, которые Григорий не выбросил. Он хранил их в коробке из-под электрических лампочек, перевязав тонким шнуром.

Рядом лежала мамина записка, написанная в день моего рождения: «Если Андрей когда-нибудь появится, я должна узнать, почему он молчал».

Мама читала её стоя.

Потом села на пол.

— Он всё это время был рядом, — сказала она. — А я думала, что он нас бросил.

Андрей не оправдывался. Он просто положил перед ней свои возвращённые письма.

— Я тоже думал, что ты не хочешь меня видеть.

Они плакали тихо, без красивых слов. Я стоял у окна и впервые чувствовал, что в нашей семье появилась не новая проблема, а недостающая часть правды.

Через несколько недель Григорию предъявили обвинение в подделке документов, мошенничестве и попытке незаконно распорядиться чужой недвижимостью. Покупатель отказался от сделки и потребовал вернуть задаток. Деньги пришлось возмещать Григорию, а дом остался за мамой.

Суд тянулся месяцами.

Я не ходил на каждое заседание. Мне хватало того, что взрослые наконец перестали заставлять меня выбирать, кому верить.

Однажды вечером мама спросила:

— Ты злишься на меня за то, что я подписала бумаги?

Мы сидели на кухне будущего дома. На подоконнике остывал чай, а в саду шумел ветер.

— Нет, — ответил я. — Ты была уставшей и доверяла человеку, который этого не заслуживал.

— А на Андрея?

Я посмотрел на него. Он чинил старые часы с треснувшим стеклом, которые носил все эти годы.

— Пока не знаю, — сказал я.

Он поднял глаза.

— Ты не обязан сразу меня простить.

Это был первый взрослый ответ, которому я поверил.

Мы начали привыкать друг к другу медленно.

Андрей забирал меня из школы по пятницам. Он не пытался изображать отца из кино, не покупал дорогих подарков и не говорил, что теперь всё исправит. Он просто помнил, что я не люблю изюм, помогал с задачами по физике и слушал, когда я рассказывал о школьных ссорах.

Мама подала на развод.

Она устроилась на другую работу, где телефоны не запирали перед сменой. По вечерам мы вместе разбирали коробки и выбрасывали вещи, которые Григорий оставил после себя.

Его комната опустела первой.

На стене остался светлый прямоугольник от снятой фотографии. На полке лежал единственный предмет, который он не забрал, — запасной ключ от дома. Мама долго держала его в ладони, потом положила в мусорный пакет.

— Пусть больше ничего не открывает, — сказала она.

Через четыре месяца мы переехали в дом Галины.

В саду уже пробивалась молодая трава. В мастерской пахло древесной пылью, и я поставил школьный стол у окна, откуда было видно старую яблоню.

Андрей помог мне прикрепить к стене полку.

— Криво, — сказал я.

— Зато надёжно.

— Это ты сейчас про полку?

Он улыбнулся.

— В основном.

Мама услышала нас из кухни и впервые за долгое время рассмеялась.

Зимой выпал первый снег. Я проснулся рано, вышел на крыльцо и увидел, что сад стал белым. На ступеньке лежал мой медный компас. Я оставил его там вечером, когда чистил карманы.

Стрелка по-прежнему не двигалась.

Но теперь мне не нужно было, чтобы она показывала направление.

Я знал, куда возвращаться.

В тот же день пришло сообщение от Григория. Он писал, что раскаялся, что всё можно начать сначала и что мне стоит убедить маму забрать заявление.

Я показал телефон Андрею.

— Ответишь? — спросил он.

— Да.

Я написал: «Мы больше не будем исправлять последствия ваших решений. Не звоните нам».

Потом удалил сообщение и заблокировал номер.

Мама стояла в дверях и держала в руках коробку с письмами.

— Готов? — спросила она.

Я кивнул.