ЧАСТЬ 4

Это был Виктор Ланцов — семейный нотариус, который оформлял завещание моего отца и знал нашу семью почти двадцать лет.

Я перечитала фамилию трижды.

— Он был у мамы дома? — спросила я.

Марина медленно покачала головой.

— Я думала, он давно переехал в другой город.

Сергей убрал телефон.

— Сейчас важнее другое. Доверенность даёт Галине доступ к счетам и право заключать сделки от имени вашей матери.

— Она уже воспользовалась ею?

— Мы пока не знаем.

Я позвонила в банк прямо из коридора больницы. Девушка на другом конце линии попросила назвать кодовое слово, которое мама придумала ещё после смерти отца.

Я назвала его.

Несколько секунд в трубке звучала музыка.

Потом оператор сказала:

— За последние два месяца были попытки перевести средства на счёт, не связанный с вашей матерью.

Марина прижала ладонь ко рту.

— Попытки? Деньги ушли?

— Один перевод успели остановить. Второй прошёл вчера утром.

— Какая сумма?

Я услышала её и перестала чувствовать пол под ногами.

Это были не все мамины деньги, но достаточно, чтобы оплатить несколько лет ухода и лечения.

— Куда ушёл перевод? — спросила я.

— Информацию предоставят только следователю.

Я передала телефон Сергею.

Марина сползла по стене.

— Я не знала.

— Я знаю, — сказала я.

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Ты всё ещё мне веришь?

— Я верю, что ты испугалась. Но страх не возвращает деньги и не стирает то, что ты оставила маму с Галиной.

Сергей вызвал следственную группу. В тот же день суд выдал запрет Галине приближаться к маме и распоряжаться её имуществом. Виктор Ланцов сначала не отвечал на звонки.

А потом сам приехал в больницу.

Он появился в сером костюме, с кожаной папкой и золотыми очками в нагрудном кармане.

— Я хотел бы поговорить с Анной наедине, — сказал он.

— Не получится, — ответил Сергей.

Виктор улыбнулся.

— Вы всё неправильно понимаете. Ваша мать добровольно подписала доверенность. Она была в ясном сознании.

— Ваша подпись стоит рядом с её подписью, — сказала я. — А в записи с датчика мама в тот день не могла даже самостоятельно встать.

Улыбка исчезла с его лица.

Сергей включил запись на телефоне.

Виктор услышал собственный голос, записанный в файле, который Галина отправила ему по ошибке. На записи он говорил:

— Главное, чтобы она поставила подпись. Остальное объясним родственникам возрастом и памятью.

Виктор медленно снял очки.

— Это сфабриковано.

— Ваш голос? — спросил Сергей.

— Я не помню этого разговора.

— Но помните визит к вашей матери?

Он промолчал.

Марина отвернулась к стене. Я заметила, как у неё дрожат пальцы.

Виктора задержали прямо у больничного лифта для дачи объяснений. Галину нашли в её квартире вечером того же дня. Она пыталась выбросить второй телефон в мусорный контейнер, но следователь успел его изъять.

Мама тем временем переехала в реабилитационный центр. Первые дни она почти не говорила. Я сидела рядом, кормила её маленькими ложками и читала вслух старые рецепты, которые она записывала на обороте счетов.

Её дом опечатали до окончания проверки.

Марина приходила каждый день, но не заходила без разрешения. Она стояла у двери и спрашивала:

— Можно?

Иногда мама отворачивалась.

Иногда протягивала ей руку.

Мы не стали делать вид, что всё исправилось сразу. Некоторые раны заживают дольше костей.

Следствие установило, что Галина избивала маму несколько раз, а Виктор помог ей получить доверенность и вывести деньги. Марина действительно видела один эпизод и не сообщила о нём, поэтому дала письменные показания о своей халатности. Ей не предъявили обвинение в насилии, но суд запретил ей самостоятельно принимать решения за маму.

Главное заседание прошло через пять месяцев.

В зале суда Галина не смотрела на нас. Виктор держал руки на столе, будто всё ещё мог управлять происходящим. Когда включили запись, он услышал свои слова со стороны.

«Главное, чтобы она поставила подпись».

Он опустил голову.

Я видела, как до него наконец дошло: это говорил не противник, не монтаж, не чужой голос. Это говорил он сам.

Суд признал доверенность недействительной, деньги обязали вернуть, а виновных приговорили к наказанию. Мамин дом и счета передали под защиту независимого попечителя, пока она не сможет сама распоряжаться ими.

Я не почувствовала радости.

Только усталость.

После заседания Марина догнала меня на ступенях.

— Ты ненавидишь меня?

— Нет.

— Тогда что ты чувствуешь?

Я посмотрела на больничную ленту, всё ещё завязанную вокруг её запястья после анализов.

— Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений.

Она кивнула.

— Это честно.

Через три недели мама впервые смогла произнести моё имя.

— Анна.

Я заплакала прямо у её кровати.

— Я здесь, мам.

Она улыбнулась и спросила:

— А ключи?

Я достала из кармана связку, на которой всё ещё была маленькая жёлтая лента. Мама сама привязала её много лет назад, чтобы отличать ключ от кладовки.

— У меня, — сказала я.

— Хорошо.

Мы перевезли её в небольшую квартиру рядом с парком. Утром там пахло овсяной кашей и свежим хлебом, а вечером в окна стучали ветки рябины. Я стала работать из дома, поставила кресло возле маминого окна и завела привычку записывать каждый её приём лекарства в толстую тетрадь.

Марина начала ходить к психологу и на занятия по уходу за пожилыми. Первые месяцы мама не позволяла ей закрывать дверь в комнате. Потом однажды сама попросила сестру остаться на чай.

Это не было прощением.

Это было началом.

Через полгода выпал первый снег. Мама сидела у окна в шерстяных носках и рисовала на стекле круги, чтобы лучше видеть двор.

— Ты теперь не боишься? — спросила я.

Она подумала.

— Боюсь иногда.

— Я тоже.

— Но теперь дверь закрывается изнутри.

В тот вечер пришло письмо от Марины. Она писала, что закончила курс, нашла работу в службе помощи пожилым и не просит меня вернуть прежнюю близость.

«Я просто хочу, чтобы ты знала: теперь я спрашиваю, если вижу синяк. И не верю объяснениям, которые удобнее правды».

Я долго держала телефон в руке.

Потом ответила: «Это правильно. Береги себя».