ЧАСТЬ 4

— Нет, — сказал Эстебан.

Телефон всё ещё был у его уха. Из динамика доносился холодный голос сотрудника банка, который повторял одни и те же слова: счета заморожены, доступ к сейфовой ячейке ограничен, дальнейшие операции невозможны.

Эстебан сбросил вызов.

Через секунду телефон зазвонил снова.

Потом ещё раз.

Он не отвечал. Просто смотрел на экран, будто мог заставить цифры исчезнуть одним взглядом.

Я стояла рядом с Апрель и держала её за плечи. Дочь прижималась ко мне всем телом. Иван попросил полицейских отвести Эстебана в гостиную, но тот вдруг повернулся ко мне.

— Вероника, мы можем всё исправить.

— Нет.

— Ты не понимаешь. Если они заберут документы, я потеряю всё.

— Ты уже потерял всё, когда решил, что наша жизнь стоит страховой выплаты.

Он сделал шаг ко мне.

— Я не хотел, чтобы вы пострадали.

Юлия тихо рассмеялась. В её смехе не было радости.

— Ты только что сказал, что взрыв должен был произойти после вашего выхода. А если бы ребёнок не заметил газ?

Эстебан открыл рот, но не нашёл ответа.

Иван положил на стол распечатку.

— Вот договор продажи дома. Дата — три месяца назад. Покупатель — Аркадий Монтальво.

Я узнала имя сразу.

Мой отец умер два года назад. Аркадий Монтальво был его младшим братом, человеком, который после похорон исчез из нашей жизни и ни разу не позвонил.

— Почему мой дядя покупал наш дом?

Иван посмотрел на Эстебана.

— Потому что дом уже был заложен. Ваш муж проиграл деньги в закрытом клубе и передал имущество кредитору. Взрыв должен был уничтожить документы о незаконной перепродаже, а страховая выплата — закрыть остаток долга.

Эстебан схватил распечатку.

— Это подделка.

— Тогда объясните, почему подпись вашего дяди стоит на каждом листе, а нотариальный номер совпадает с записью в реестре.

Он молчал.

Иван достал ещё один лист.

— Аркадий Монтальво умер две недели назад. Перед смертью он передал нам доверенность и письмо. В письме сказано, что он узнал о схеме и собирался заявить в полицию.

Эстебан побледнел.

— Вы не можете использовать письмо мёртвого человека.

— Можем. Особенно если к нему приложена запись разговора.

Иван включил диктофон.

Сначала послышался скрип кресла. Потом голос Эстебана.

— Ты подпишешь передачу дома, дядя. Иначе Вероника узнает, что деньги исчезли.

Голос Аркадия был слабым, но отчётливым:

— Я не отдам тебе имущество, которое принадлежит моей семье.

— Тогда она узнает, что её муж проиграл всё.

— Она должна узнать правду.

Эстебан на записи тяжело выдохнул.

— Правда никому не нужна. Людям нужна версия, в которую они поверят.

Я слушала собственный кошмар со стороны. Каждое слово произносил он. Его голос был узнаваемым: низким, мягким, тем самым голосом, которым он когда-то желал мне спокойной ночи.

Он говорил, что правда никому не нужна.

Я прикрыла глаза.

Апрель подняла голову.

— Мама, он правда это сказал?

Я опустилась перед ней на колени.

— Да, солнышко.

— Тогда ты больше не будешь с ним жить?

— Нет.

Это было первое обещание, которое я произнесла без страха.

Эстебан попытался позвонить своему адвокату. Тот ответил только с третьего раза.

— Мне нужна помощь, — сказал Эстебан.

В комнате повисла тишина. Затем из телефона донеслось:

— Я больше не могу вас представлять.

— Ты не можешь бросить меня сейчас.

— Могу. После того, что я услышал, я обязан отстраниться.

Связь оборвалась.

Через десять минут Эстебана увезли на допрос. Его не заковали в наручники перед нами. Иван намеренно сделал всё спокойно, без спектакля. Только когда дверь за ними закрылась, я поняла, что всё это время держала дыхание.

В гостиной остались мы с Апрель и Юлия.

На подоконнике лежала медная булавка в форме птицы. Её край погнулся, когда взрывная волна бросила меня на клумбу.

Я подняла её.

— Она больше не пригодится, — сказала Юлия.

— Пригодится.

Я прикрепила птицу к рукаву дочери.

Утром мы вернулись к дому вместе с Иваном. От кухни остались обугленные стены, разбитая посуда и чёрная дыра вместо окна. В спальне стоял шкаф без дверцы. На полу лежала фотография с нашей свадьбы.

Я подняла её, перевернула и больше не стала смотреть.

Страховая компания отказалась выплачивать деньги Эстебану и передала материалы следствию. Полицейские нашли в гараже канистры, изменённый газовый клапан и второй телефон. На нём были переписки с Лидией и фотографии Апрель возле школы.

Юлия дала показания.

Я тоже.

Самым трудным оказался не разговор с полицией. Самым трудным было каждое утро объяснять дочери, что теперь нельзя верить человеку только потому, что он говорит тихо.

Через три недели мы переехали в маленькую квартиру у парка. Там не было мраморной лестницы, дорогой мебели и панорамных окон. Зато по утрам в комнату падал солнечный свет, а по вечерам за стеной кто-то играл на пианино.

Я устроилась администратором в мастерскую по реставрации книг. Руки постепенно зажили. Шрам на ладони остался, тонкий и светлый, как черта под старой жизнью.

Апрель снова начала рисовать. Сначала она изображала только дома без окон. Потом появились деревья, жёлтые автобусы и люди, державшиеся за руки.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Мы шли из школы, и Апрель внезапно остановилась.

— Мама, а если папа позвонит?

— Мы решим, отвечать ли.

— А если он скажет, что изменился?

Я посмотрела на её красные от холода пальцы.

— Изменения видно не по словам. Их видно по поступкам.

В тот вечер действительно пришло сообщение.

Эстебан писал из следственного изолятора. Он просил передать ему фотографию Апрель, обещал вернуть деньги, клялся, что никогда не хотел причинить нам вред. В конце было написано: «Дай мне один шанс объяснить всё лично».

Я прочитала сообщение дважды.

Потом показала его Юлии.

— Ответишь? — спросила она.

— Да.

Я написала всего одну фразу:

«Мы больше не будем жить внутри твоих объяснений».

И заблокировала номер.

Позже Апрель принесла рисунок. На нём был маленький дом с целой крышей, жёлтым окном и медной птицей на двери.

— Это наш новый дом, — сказала она.

— Почему птица?

— Она первой заметила опасность.

Я прикрепила рисунок к холодильнику той самой медной булавкой. Металл потемнел от дыма, но птица всё ещё смотрела вперёд.