ЧАСТЬ 4 — Я потребовала подпись у босса мафии посреди казни, и когда он вдруг засмеялся, его охрана побледнела

ЧАСТЬ 4

…Мы приехали в клинику Святого Марка через девятнадцать минут.

Дождь бил по лобовому стеклу, дворники скрипели, а Данте молчал так напряжённо, что это молчание было совсем не похоже на прежнее.

Раньше в нём жила пустота.

Теперь — страх.

— Томми, перекрой выходы, — сказал он.

— Уже.

— Никто не входит и не выходит без моей команды.

Я посмотрела на мокрые окна клиники.

— Здесь много пациентов. Без оружия в палатах.

Данте встретил мой взгляд в зеркале.

— Я не собираюсь превращать больницу в поле боя.

Это был первый раз, когда я услышала в его голосе не приказ, а обещание.

Мы вошли через боковую дверь. В коридоре пахло антисептиком и тёплым хлебом из столовой. На стене висели детские рисунки. На одном из них дом был нарисован с огромной красной дверью.

У стойки сидела ночная медсестра.

— Ной Дэвис, палата двести шестнадцать, — сказала я.

— Его забрали десять минут назад.

У меня подогнулись колени.

— Кто забрал?

— Мужчина предъявил документы. Сказал, что он ваш родственник.

Данте положил ладонь на стойку. Дерево тихо хрустнуло под его пальцами.

— Камеры.

Медсестра побледнела.

— Я не могу показывать записи без разрешения.

Данте достал телефон и набрал номер.

— Марк, получи срочное распоряжение на записи клиники. Сейчас.

Через три минуты на экране служебного компьютера появился коридор. Сал вошёл в кадр в медицинском халате. Рядом с ним шёл Ной, прижимая к груди свою тканевую игрушку — маленького зелёного кита с оторванным плавником.

Я перестала дышать.

В конце коридора Сал остановился и посмотрел прямо в камеру.

Потом поднял руку.

На пальце блеснул старый перстень с треснувшей эмалью.

— Он хотел, чтобы мы увидели его, — сказала я.

— Нет, — ответил Данте. — Он хотел, чтобы я понял, куда ехать.

На обороте записки был адрес заброшенного здания напротив клиники.

Мы нашли Сала на третьем этаже, в бывшей комнате для физиотерапии. Ной сидел на стуле у окна, а Сал стоял рядом с ним, держа пистолет опущенным к полу.

— Отпустите брата, — сказала я.

— Сначала Данте положит оружие.

Данте поставил пистолет на бетонный пол.

— Ты хотел поговорить. Говори.

Сал усмехнулся.

— Девять лет ты думал, что всё потерял из-за случайности. Но случайностей не было. Клара нашла счета. Она собиралась рассказать тебе, что я выводил деньги из южных маршрутов. В ту ночь она приехала за тобой.

Данте стоял неподвижно.

— Ты использовал её машину.

— Я использовал возможность. А потом убедил тебя, что виноваты другие. Ты был так удобен в своей ярости, Данте. Пока ты мстил, я управлял половиной города.

Ной вдруг поднял голову.

— У него был красный шарф.

Сал замер.

Мой брат смотрел на него, но говорил будто не нам, а кому-то далеко в прошлом.

— У человека, который пришёл к Кларе. Красный шарф. И перстень. Он сказал: «Не бойся, скоро всё закончится».

Я увидела, как Данте перевёл взгляд на треснувшую эмаль.

— Это был ты.

— Она узнала меня, — тихо сказал Сал. — Поэтому должна была умереть.

Томми ворвался через боковую дверь и сбил Сала с ног. Пистолет отлетел к стене. Данте бросился к Ною, а я обняла брата так крепко, что он застонал.

— Всё хорошо, — шептала я. — Я рядом.

Через десять минут приехала полиция. Данте не стал мешать им. Он сам поднял оружие с пола двумя пальцами и положил его на стол.

— Заберите его, — сказал он.

Сал кричал, что у него есть люди, деньги и адвокаты. Потом увидел включённую камеру Томми и понял, что его признание записано.

— Ты не посмеешь использовать это против меня! — закричал он.

Данте впервые посмотрел на него без ненависти.

— Я больше не собираюсь тебя спасать от твоих слов.

В участке Сал услышал запись целиком. Свой голос. Свои объяснения. Свой смех.

Он несколько раз пытался перебить запись.

— Выключите это!

Следователь не поднял головы.

— Это ваши слова.

— Я был в ярости.

— Но говорили вы.

Сал замолчал.

Через два дня его обвинили в убийстве, заговоре, вымогательстве и финансовых махинациях. Остальные участники схемы начали давать показания. Счета компании заморозили, но законная транспортная часть осталась под управлением Данте.

Он отказался от большей части нелегального бизнеса.

— Что ты будешь делать? — спросила я его в кабинете.

На моём столе стояла та самая чёрная ручка с серебряной скобой. Данте больше не держал её в своей подставке. Он вернул её мне.

— Пытаться построить что-то, что не требует людей с оружием.

— Звучит скучно.

— Я начинаю ценить скуку.

Он перечислил деньги на лечение Ноя за год вперёд, но сделал это через официальный благотворительный фонд, без условий и благодарностей.

Я всё равно собиралась уволиться.

— Почему? — спросил Данте.

— Потому что теперь вы смеётесь. Вдруг начнёте требовать от меня ещё и хорошее настроение.

Он улыбнулся.

Это была маленькая, непривычная улыбка. Но настоящая.

— Не рискну.

Через шесть недель я переехала с Ноем в небольшой дом в пригороде. Устроилась управляющей в обычную логистическую компанию, где самым страшным нарушением считалась потерянная накладная. По утрам я пила горячий кофе. Не прекрасный, но горячий.

Ной начал рисовать.

Сначала только окна и двери. Потом людей. Однажды он принёс мне рисунок: я стояла рядом с высоким мужчиной, а между нами был стол с папками.

— Это Данте? — спросила я.

— Нет, — ответил Ной. — Это человек, который наконец смеётся.

Зима пришла рано. В декабре выпал первый снег, и я нашла в почтовом ящике конверт без обратного адреса.

Внутри лежала фотография Клары. На обороте Данте написал всего одну строчку: «Я больше не жду, что ты вернёшься. Просто хотел сказать спасибо».

Через минуту телефон зазвонил.

— Привет, — сказал Данте.

— Привет.

— Я хотел спросить, можно ли мне увидеть Ноя. Только если он сам захочет.

Я посмотрела в окно. Брат сидел на полу и пришивал оторванное плавник к своему зелёному киту.

— Он захочет, — сказала я. — Но без охраны, без приказов и без разговоров о прошлом.

— Согласен.

— И принесите ему хороший набор карандашей.

— Я запишу.

— Не надо. Вы всё равно забудете.

Он тихо рассмеялся.

На этот раз я тоже улыбнулась.

Данте не стал добрым за один день. Я тоже не стала бесстрашной. Ной не забыл всё, что с ним случилось, и иногда просыпался ночью от чужих голосов в памяти.

Но теперь рядом с ним была дверь, которую никто не запирал снаружи.

А рядом со мной была жизнь, где цена ошибки не измерялась кровью на ковре.

В январе я достала из ящика ту самую чёрную ручку с серебряной скобой. Она всё ещё писала. Я подписала ею договор на новую работу, затем положила на подоконник.

За стеклом падал снег.

В кухне смеялся Ной.

Телефон молчал.

И впервые за много лет это было не страшное молчание.

Это был покой.