ЧАСТЬ 4

…Я смотрела на экран, пока звонок не оборвался сам.

В палате пахло антисептиком, мокрой шерстью и кедровой бумагой из письма Лукаса.

Саманта забрала у меня телефон.

— Не отвечай ему.

— Это был не отец.

— Тем более.

Полицейский закрыл дверь и вызвал следственную группу. Через десять минут в коридоре началась суета: быстрые шаги, короткие распоряжения, треск рации.

Отец не остановился.

Он звонил из участка Саманте, потом нотариусу, потом в банк. Требовал, чтобы меня признали недееспособной из-за «тяжёлой утраты и беременности».

Но банк отказался с ним разговаривать.

Нотариус тоже.

Адвокат, которого отец нанял за несколько минут, приехал в больницу, посмотрел копии документов и снял очки.

— Мистер Болдуин, вы подписывали эти бумаги?

— Разумеется.

— Тогда я не могу вас представлять.

Отец вскочил.

— Вы получили деньги!

— Я получил аванс за консультацию. Его вернут. А вот от вас я хочу услышать, почему в документе стоит подпись человека, умершего три недели назад.

Отец замолчал.

Кортни сидела рядом, сжимая тот самый браслет Лукаса. Металл впивался ей в кожу, оставляя красную полосу.

Следователь положил перед ней распечатку.

— Где вы были в день аварии?

— Дома.

— Ваш телефон находился в восьми километрах от места столкновения.

— Я ездила в аптеку.

— За два часа до аварии вы сняли со счёта отца крупную сумму. Объясните.

Кортни посмотрела на Чарльза.

Он впервые не знал, что ей сказать.

Тогда следователь включил запись из кабинета Лукаса. В палате стояли мой отец, Кортни, адвокат и двое полицейских. Я слушала через громкую связь.

Слова отца звучали иначе, чем в тот день на кухне.

«Я подделаю документы. Кто поверит беременной вдове?»

В записи был слышен его смех.

Тот же смех, которым он встретил мои роды на крыльце.

Отец медленно поднял голову.

— Это смонтировано.

Саманта ответила:

— Экспертиза уже подтвердила подлинность. Кроме того, исходный файл отправился на три независимых сервера в день записи.

— Лукас не мог это сделать.

— Мог. И сделал.

Я увидела, как отец слушает собственный голос и постепенно понимает: это не обвинение, придуманное мной. Это он сам. Его угрозы. Его жадность. Его уверенность, что я слишком слаба, чтобы защититься.

Он впервые опустил глаза.

Через час следователи нашли в его автомобиле папку с поддельными документами, карту памяти и одежду, в которой Кортни была на записи с камеры возле придорожного кафе.

Но главным доказательством стала не она.

Главным доказательством оказался отчёт о тормозной системе автомобиля Лукаса. Перед аварией кто-то заменил деталь на неисправную. Заказ на неё оформили с телефона Кортни, а оплатил его мой отец.

Кортни начала плакать.

— Я не знала, что он погибнет.

Отец резко повернулся к ней.

— Замолчи.

— Ты сказал, что просто напугаешь его!

— Замолчи!

Но было поздно.

Следователь записал каждое слово.

Отец и Кортни были задержаны в тот же вечер. Следствие продолжалось несколько месяцев, однако дом больше не мог стать их добычей. Фонд Лукаса защищал его, а я стала его законным управляющим.

После выписки я вернулась туда не одна. Саманта настояла, чтобы первые недели со мной жила её сестра Марина. Она поставила в гостиной раскладную кровать, принесла суп в стеклянных банках и каждый вечер проверяла замки.

Я долго не могла войти в кабинет Лукаса.

На третий день всё-таки вошла.

На столе лежала его деревянная коробка со звездой. Внутри было обручальное кольцо и маленький медный ключ от музыкальной шкатулки.

Я открыла нижний ящик.

Там лежали письма — по одному на каждый месяц после предполагаемой даты рождения ребёнка. Лукас писал о первых шагах, бессонных ночах, школьных тетрадях и о том, как он собирается научить дочь кататься на велосипеде.

Я читала первое письмо, когда начались настоящие схватки.

Дочь родилась на следующий день, в шесть сорок утра.

Я назвала её Эмили.

Не потому, что это имя было в письмах. Лукас выбрал его ещё до того, как узнал пол ребёнка. Он говорил, что в нём есть тихая сила.

Через две недели после родов я пришла в пустую детскую.

Кроватка стояла у окна. На полке лежал единственный предмет, который я успела купить сама, — деревянная погремушка в форме маленького маяка. Эмили ещё не умела держать её, но каждый раз поворачивала голову на звук.

Я взяла погремушку и впервые за много месяцев не заплакала.

Суд начался в ноябре.

Я дала показания спокойно. Рассказала о двери, о мокром крыльце, о руке в волосах и о том, как отец сказал: «Звони кому хочешь».

Когда включили запись, он сидел через два ряда от меня.

Его голос заполнил зал.

Он услышал себя со стороны.

И понял, что больше не может спрятаться за словами о семье, долгах и заботе обо мне.

Кортни признала вину и дала показания. Она рассказала, как отец подделал документы, как заставил её забрать карту памяти и как после аварии приказал молчать.

Отец получил срок.

Кортни тоже понесла наказание, но я не следила за цифрами. Мне хватило знать, что они больше не могли войти в мой дом.

Прошло восемь месяцев.

Мы с Эмили переехали в небольшой город у озера. Я устроилась в библиотеку, потому что там было тихо и пахло бумагой, деревом и пылью от старых переплётов.

По утрам я открывала окна.

Днём Эмили спала в переносной люльке возле моего стола.

Вечерами мы гуляли по набережной. Она уже уверенно держала деревянный маяк и трясла им, когда видела воду.

Первый снег выпал в конце декабря.

Эмили прижалась лбом к стеклу.

— Смотри, — сказала я. — Небо посыпало землю мукой.

Она засмеялась.

В этот вечер пришло сообщение с неизвестного номера.

«Мне нужно увидеть дочь. Я всё объясню. Дом всё равно принадлежит нашей семье».

Я прочитала его дважды.

Потом заблокировала номер.

Саманта спросила по телефону: