Отец вытащил меня из собственного дома на восьмом месяце беременности, но после одного звонка его улыбка исчезла

В тот момент, когда отец выволок меня босиком на крыльцо, я поняла: он пришёл не за домом, а за моей жизнью.

Это случилось во вторник утром, через три недели после смерти Лукаса. За окном моросил холодный дождь, а на кухне пахло корицей и лекарством от изжоги. Я сидела у стола, прижимая к животу ладонь, когда входная дверь распахнулась без стука.

Отец вошёл первым. За ним появилась Кортни — его двадцатичетырёхлетняя жена в белом пальто и сапогах на тонком каблуке. На её руке блестел браслет Лукаса, который я не видела со дня похорон.

— Ты всё ещё здесь? — спросил отец.

Я медленно подняла голову.

— Это мой дом.

Он положил на стол толстую папку. Кожа на её корешке была исцарапана, словно её долго таскали по полу.

— Лукас оставил долги. Дом придётся продать. Я займусь всем сам.

— Ты не имеешь права.

Кортни прислонилась к кухонной стойке и усмехнулась.

— Виктория, ты беременна, одна и ничего не понимаешь в бумагах. Не усложняй.

Я посмотрела на браслет на её запястье.

— Сними это.

Её улыбка стала шире.

— Лукас сам мне его подарил.

Это была ложь. Я знала каждую вещь в доме, каждую царапину на мебели и каждую привычку мужа. Этот браслет он хранил в маленькой деревянной коробке с выжженной на крышке звездой. Там лежало его обручальное кольцо после аварии.

Я встала, держась за спинку стула. В животе тяжело толкнулся ребёнок.

— Убирайтесь.

Отец сжал губы.

— Ты всегда была неблагодарной.

— Я попросила вас уйти.

Он схватил меня за руку. Я дёрнулась, и стул с грохотом отлетел к стене. Тогда его пальцы впились мне в волосы.

— Папа, хватит! — сказала Кортни, но в её голосе не было страха.

Меня потащили через кухню. Босая ступня скользнула по холодной плитке, а вторая рука закрыла живот. Я чувствовала, как рвутся волосы у корней, и слышала собственное дыхание — короткое, рваное, чужое.

— Остановись! — крикнула я.

Отец распахнул дверь и вытолкнул меня на мокрое крыльцо. Я упала на колено. В сумке, лежавшей возле двери, звякнули ключи.

И тут между ног стало горячо.

Я посмотрела вниз.

— У меня отошли воды, — прошептала я.

Кортни закрыла рот ладонью. На секунду я решила, что она наконец поняла, что натворила.

Но она засмеялась.

— Ну конечно. Как удобно.

Отец бросил сумку рядом со мной.

— Звони кому хочешь.

Я достала телефон. Пальцы дрожали так сильно, что с третьей попытки я набрала нужный номер. Это была Саманта Вэнс, адвокат Лукаса.

— Виктория? — ответила она сразу.

— Отец ворвался в дом. Он ударил меня и выставил наружу. У меня начались роды. И он говорит, что хочет продать дом.

В голосе Саманты мгновенно исчезла сонная мягкость.

— Немедленно звони в службу спасения. Не заходи обратно. Я проверю реестр собственности и свяжусь с банком.

— С каким банком?

На другом конце повисла короткая пауза.

— Виктория, ты разве не знала, что Лукас оставил после себя не только дом?

Я не успела ответить. Через открытую дверь увидела, как отец направился к кабинету Лукаса. Он выдвинул ящик стола и достал оттуда маленький металлический ключ.

Кортни перестала смеяться.

А отец повернул его в замке нижнего ящика, который Лукас запрещал открывать даже мне…

ЧАСТЬ 2

…Ключ провернулся с тихим щелчком, и этот звук оказался страшнее крика.

Я сидела на мокром крыльце, прижав телефон к уху, пока где-то вдалеке уже завывала сирена. Дождь стекал по волосам, вода смешивалась со слезами, но я не чувствовала холода. Я смотрела на отца, склонившегося над открытым ящиком.

— Саманта, что находится в этом столе? — спросила я.

— Я не знаю точно. Лукас просил меня не вмешиваться, пока не появится официальное свидетельство о его смерти. Но теперь всё изменилось.

— Он оставил мне деньги?

— Возможно, гораздо большее. Виктория, слушай внимательно. Дом не является частью его обычного наследства.

В кабинете отец вытащил из ящика плоскую чёрную коробку. Кортни стояла рядом и нервно перебирала край рукава.

— Здесь пусто, — сказала она.

— Не бывает пустых коробок, — резко ответил отец.

Он тряхнул её, и из двойного дна выпала крошечная карта памяти. Она ударилась о паркет и скользнула под кресло.

Отец выругался.

Я впервые увидела на его лице не злость, а настоящий страх.

— Папа, что ты ищешь? — крикнула я с крыльца.

Он обернулся.

— Документы, которые доказывают, что Лукас был должен мне деньги.

— Тогда почему ты открываешь его тайный ящик?

— Потому что ты ничего не понимаешь!

Кортни быстро опустилась на колени и достала карту памяти из-под кресла. Её длинный ноготь оцарапал деревянный пол.

— Чарльз, здесь нет компьютера.

— В машине есть.

Он выхватил карту, но в этот момент к дому подъехала скорая. Двое фельдшеров поднялись на крыльцо, а следом остановилась патрульная машина.

— Не трогайте её! — крикнула женщина в форме. — Мэм, вы можете стоять?

— Не уверена.

Она положила ладонь мне на плечо. Ткань её перчатки была холодной, и от этого я вдруг почувствовала, насколько сильно меня трясёт.

— Кто причинил вам вред?

Я указала на отца.

— Он.

— Это семейное дело, — перебил отец. — Она устроила сцену из-за наследства.

— У неё отошли воды на восьмом месяце, — сказала фельдшер. — Отойдите.

Отец попытался закрыть дверь.

— Никто не войдёт в мой дом без разрешения.

Полицейский поставил ботинок между дверью и косяком.

— Дом не ваш. И сейчас вам лучше не усложнять ситуацию.

Я посмотрела на папку, которую отец оставил на кухонном столе. Верхний лист успел промокнуть от дождя, затёкшего внутрь. Под размокшей печатью виднелась подпись Лукаса.

Но я сразу поняла: это была не его подпись. Лукас всегда выводил букву «Л» длинным углом, а здесь она была короткой и кривой.

В больнице меня увезли в родильное отделение. Отец остался у дома под присмотром полицейских, а Кортни исчезла прежде, чем я успела снова её увидеть.

В половине одиннадцатого утра Саманта вошла в палату. На её пальто блестели капли дождя, а в руке она держала тот самый металлический ключ.

— Банк подтвердил, что долгов нет, — сказала она.

— Тогда что происходит?

Саманта поставила на тумбочку тонкий ноутбук.

— Лукас оставил распоряжение открыть запись только после того, как ты окажешься под защитой.

— Какую запись?

Она посмотрела на дверь палаты и заперла её.

— Запись разговора, после которого твой отец решил, что сможет забрать всё.

Я услышала шаги в коридоре. Кто-то остановился у нашей двери.

Саманта вставила карту памяти в устройство и нажала на кнопку. На экране появилась дата, стоявшая за четыре месяца до аварии.

Затем раздался голос моего мужа.

— Если со мной что-нибудь случится, Чарльз не должен получить доступ к Виктории и ребёнку…

ЧАСТЬ 3

…Голос Лукаса оборвался, и в палате повисла такая тишина, что я услышала писк аппарата у соседней койки.

Саманта нажала на воспроизведение ещё раз. Теперь к голосу мужа присоединился другой — хриплый, знакомый до боли.

— Ты подпишешь соглашение, — говорил отец. — Или я расскажу Виктории, откуда взялись деньги на этот дом.

— Деньги мои.

— Пока ты жив, может быть. Но ты дорожишь ею. А я знаю, как заставить её страдать.

Я закрыла рот ладонью. Внутри всё похолодело.

— Он шантажировал Лукаса? — спросила я.

— Слушай до конца, — тихо сказала Саманта.

На записи заскрипел стул.

— Я не подпишу передачу дома, — сказал Лукас. — Он оформлен на нас обоих.

— Тогда я подделаю документы. Кто поверит беременной вдове, если сказать, что она ничего не понимала в финансах?

— Ты не посмеешь.

— Я уже посмел.

Послышался удар, затем долгий шум дыхания. Я узнала кабинет: старые часы у камина, скрипучее кресло и резкий щелчок настольной лампы.

Лукас заговорил тише:

— Саманта получила копии. Если ты тронешь Викторию, запись уйдёт в банк, полиции и нотариусу.

— Ты думаешь, успеешь меня остановить?

— Мне не нужно успевать. Я уже всё предусмотрел.

Запись закончилась.

Я смотрела на чёрный экран и не могла пошевелиться. Шесть лет я считала отца грубым, завистливым и жестоким. Но где-то внутри всё равно оставалась детская надежда, что он однажды обнимет меня и скажет, что гордится мной.

Эта надежда умерла окончательно.

— Дом действительно принадлежит мне? — спросила я.

— Тебе и ребёнку через семейный фонд, который Лукас создал за месяц до смерти. Ты назначена единственным управляющим до совершеннолетия дочери.

— Дочери?

Саманта улыбнулась сквозь слёзы.

— Лукас знал. Он оставил тебе письмо, но просил открыть его только после записи.

Она достала из папки плотный лист. Бумага пахла кедром — тем же запахом, который всегда стоял в кабинете мужа.

«Виктория, если ты это читаешь, значит, я не успел защитить тебя лично. Но я сделал всё, что мог. Не возвращай отцу ни дом, ни страх. И никогда не думай, что ты одна».

Я прижала письмо к груди.

В этот момент дверь палаты распахнулась. На пороге стоял полицейский.

— Миссис Галлахер, ваш отец утверждает, что вы подделали запись и незаконно удерживаете его собственность.

Саманта поднялась.

— У него нет собственности.

— Возможно. Но он предоставил следствию другую вещь.

Полицейский протянул фотографию. На ней был Лукас возле придорожного кафе в день аварии. Рядом стоял автомобиль моего отца.

Я почувствовала, как ребёнок толкнулся.

— Где он взял это?

— Говорит, что Лукас передал ему конверт за час до аварии.

Саманта побледнела.

— Такого конверта не существовало.

Полицейский перевернул фотографию. На обороте была написана фраза рукой Лукаса:

«Если отец Виктории покажет это, значит, он уже сделал следующий шаг».

И тут мой телефон зазвонил. Номер был неизвестным, а в сообщении было всего пять слов: «Вы ещё не знаете, кто сидел за рулём»…