ЧАСТЬ 4 — Муж бросил меня беременную на взлётной полосе, но когда к машине подошёл незнакомец, его лицо внезапно побледнело

ЧАСТЬ 4

— У неё есть то, что принадлежит моей семье. Она сама ещё не знает, где это спрятано…

Эдвард остановил запись.

В библиотеке зазвонил телефон.

Не мой.

Роман достал аппарат из кармана и выслушал несколько секунд. Его лицо стало совершенно неподвижным.

— Говори ещё раз.

На другом конце что-то ответили.

— Нет. Не трогайте его. Следуйте за ним.

Он отключился.

— Гаррисон в Нью-Йорке, — сказал Роман. — Он не сел на самолёт из Канады. Самолёт был приманкой. Он проник в один из наших складов и пытается забрать второй носитель.

— Какой носитель?

Эдвард сжал губы.

— Тот, о котором он говорил.

— Я ничего не прятала.

— Возможно, прятали не вы, — ответил Роман. — Возможно, вещь находится у вас с тех пор, как вы познакомились с Гаррисоном.

Я посмотрела на свою сумку.

Медный маяк.

Подарок, который Гаррисон дал мне семь лет назад у моря.

— Он сказал, что сделал его сам, — прошептала я. — Внутри есть маленькая крышка. Я никогда её не открывала.

Роман забрал брелок, осторожно повернул основание и снял тонкое металлическое кольцо. Внутри оказался крошечный накопитель.

Я уставилась на него.

— Он всё это время был у меня?

— Да, — сказал Роман. — И теперь мы знаем, почему Гаррисон так боялся, что вы обратитесь к полиции.

В этот момент в доме погас свет.

Сработала тревога.

За окнами раздались короткие хлопки. Охрана бросилась в коридор. Доктор Мира закрыла дверь библиотеки, а Роман встал между мной и окном.

— Что происходит? — спросила я.

— Гаррисон пришёл за доказательством.

— Он один?

— Нет.

Дверь библиотеки распахнулась. Один из охранников втащил внутрь мужчину. Гаррисон выглядел так, будто не спал несколько суток. На его дорогом пальто таял снег, на щеке темнела царапина.

Он увидел меня и застыл.

— Хлоя.

Я не ответила.

— Ты должна уйти со мной, — сказал он. — Сейчас же.

Роман направил на него оружие.

— Ещё шаг — и ты не договоришь.

Гаррисон посмотрел на него с ненавистью.

— Ты не понимаешь, что у неё в руках.

— Теперь понимаю.

— Она не знает, что её отец оставил в этом накопителе.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Мой отец умер, когда мне было тринадцать.

— Он не умер случайно, — сказал Гаррисон. — Он передал документы о незаконных перевозках твоему брату. Твой брат продал их моему отцу. А потом все решили, что проще заставить твоего отца замолчать.

— Ты знал?

— Я узнал после свадьбы.

— И всё равно женился на мне?

Гаррисон отвёл глаза.

— Сначала я любил тебя.

— А потом?

— Потом понял, что твоя фамилия и этот маяк могут спасти меня.

Эти слова не прозвучали громко. Но они разорвали во мне последнюю нитку, связывавшую прошлое с настоящим.

Роман кивнул Эдварду.

— Передай копии федеральным следователям.

— Вы обещали не втягивать их в дела семьи, — прошептал Гаррисон.

— Я обещал только одно, — ответил Роман. — Что не позволю тебе уничтожить её.

Позже я узнала, что Эдвард заранее связался с федеральными следователями. Запись, поддельные договоры, банковские переводы и содержимое накопителя легли в одну папку. Гаррисона задержали прямо в библиотеке. Его адвокат позвонил через десять минут и потребовал переговоров.

Роман выслушал его, а потом передал телефон Эдварду.

— Я больше не защищаю Гаррисона, — сказал адвокат. — С этой минуты он сам по себе.

Гаррисон услышал эти слова.

Впервые за всё время я увидела, как он испугался по-настоящему.

Через два дня в кабинете следователя ему включили запись с его признанием. Он сидел напротив экрана, сцепив руки на столе. На записи собственный голос говорил, что Хлоя должна стать виновной, что её беременность даст ему время, что он оставит её Роману.

Гаррисон попытался перебить.

— Это вырвано из контекста.

Следователь нажал паузу.

— Вы слышите свой голос?

— Да.

— Вы узнаёте свои слова?

Гаррисон посмотрел на экран.

— Я был в панике.

— Вы заранее приготовили паспорт, поддельные документы и план побега. Это не паника. Это решение.

Он опустил голову.

Я не была в комнате. Но Эдвард позже рассказал мне, что Гаррисон долго молчал, а затем спросил, где я.

— Она в безопасности, — ответил следователь.

— У Косты?

— Нет. Теперь она под защитой государства.

Гаррисон усмехнулся.

— Она всё равно вернётся ко мне. Она не сможет одна.

Он ошибся.

Через неделю я вернулась в дом только за вещами. Моя прежняя спальня была почти пустой. Гаррисон забрал часы, фотографии и даже книги, которые когда-то выбирал для меня. На полке осталась лишь выцветшая снимка с нашей первой поездки к морю.

Я сняла её, перевернула и увидела под рамкой след от медного маяка. Я столько лет клала брелок рядом с фотографией, что металл оставил на дереве маленький круг.

Комната больше не казалась моей.

Я забрала детскую коробку, несколько платьев и старый альбом. Потом закрыла дверь.

На этот раз я не ждала, что Гаррисон вернётся.

Через три месяца родилась Мия.

Роды были тяжёлыми. Я боялась, что не справлюсь, пока не услышала её первый крик. Он был тонким, сердитым и живым.

Роман стоял в коридоре клиники, хотя я не просила его приезжать. Он не входил, не задавал вопросов и не пытался занять место отца.

Когда я вышла с ребёнком на руках, он протянул мне небольшой пакет.

Внутри лежал новый медный маяк.

— Старый оставьте себе, — сказал он. — Этот настоящий. Он открывает только одну вещь: дверь в вашу новую квартиру.

Я посмотрела на него.

— Вы купили мне квартиру?

— Я вернул долг не вам. Я вернул его вашему ребёнку.

— Роман, я не хочу быть чьим-то залогом.

— Вы больше ничей залог.

Через несколько недель я переехала в небольшой город у моря. Устроилась в благотворительный фонд, который помогал женщинам, оказавшимся в финансовой ловушке. Я разбирала документы, звонила в банки и училась не вздрагивать от каждого неизвестного номера.

По утрам Мия спала в колыбели у окна. На стене висел её первый рисунок: жёлтый круг, дом и женщина с огромными руками.

— Это я? — спросила я.

Мия, которой было всего несколько месяцев, конечно, не могла ответить. Но я всё равно улыбнулась.

Впервые за долгое время в доме пахло не дорогим одеколоном и страхом, а молоком, свежим хлебом и морской солью.

Суд признал поддельные документы доказательством мошенничества. Гаррисон получил срок, а его компания перешла под внешнее управление. Деньги, которые он вывел через мои счета, нашли и вернули. Имя моего отца очистили от подозрений, а дело о старых перевозках закрыли после признаний людей, которые слишком долго молчали.

Я не присутствовала на заседании.

Мне больше не нужно было смотреть, как он теряет всё.

Достаточно было знать, что он больше не может отнять у меня ничего.

Однажды в ноябре пришло письмо от него. Не из тюрьмы — через адвоката. Гаррисон писал, что раскаивается, что вспоминает нашу первую поездку, что хочет увидеть Мию и поговорить со мной без охраны.

Я прочитала письмо на кухне, пока чайник щёлкал, остывая.

Потом написала ответ.

«Мия будет знать правду, когда станет достаточно взрослой. Но встречаться с вами я не буду. Прошу больше не писать мне».

Я не добавила ни обвинений, ни проклятий.

Только поставила подпись.

Старый медный маяк лежал рядом с письмом. Я так и не выбросила его. Иногда Мия тянулась к нему маленькими пальцами, когда я держала её на руках.

Через год мы впервые пошли к морю зимой. Ветер был резким, но уже не казался мне врагом. Мия спала в коляске, укрытая шерстяным одеялом, а в моей ладони звенел тот самый брелок.

Я остановилась у воды.

Когда-то я думала, что маяк нужен, чтобы вернуть заблудившихся.

Теперь знала: иногда он нужен, чтобы показать, куда больше нельзя возвращаться.

Медный маяк тихо звякнул в моей руке.

Я пошла вперёд.