Я услышал, как невеста пожелала мне смерти у больничной койки, но её улыбка исчезла после одного вопроса горничной

На пятую ночь после аварии моя невеста наклонилась к моей подушке и прошептала, что мне лучше умереть до пятницы, если я хочу облегчить ей работу.

Я лежал неподвижно, подключённый к аппаратам, с закрытыми глазами и пересохшим языком. Каждый вдох отдавался острой болью под рёбрами. Но слова Вероники слышались яснее любого сигнала монитора.

— Деньги перейдут быстрее, если ты перестанешь дышать, Доминик, — сказала она почти ласково.

Её губы коснулись моего лба.

Я почувствовал запах жасмина и холодное прикосновение её кольца к коже. В тот момент мне хотелось открыть глаза, схватить её за запястье и спросить, сколько именно она получила за мою смерть. Но я остался неподвижен.

Пять дней назад мой «Бентли» врезался в ограждение на скоростной трассе. Тормозной шланг был перерезан. Мой водитель Нико погиб сразу, а я очнулся в машине скорой помощи с переломанными рёбрами и кровью на языке.

Кто-то хотел, чтобы я умер.

И этот человек точно знал, куда я ехал.

— Скажите всем, что я не пришёл в сознание, — приказал я своему врачу ещё до того, как меня перевезли в частную клинику.

К утру Нью-Йорк считал меня безнадёжным больным. На самом деле кома была спектаклем. Боль — настоящей.

Я слышал всё.

Мой кузен Энтони обсуждал у окна, как «осовременить семью». Советник Элиас Бруно плакал так убедительно, что я почти поверил в его горе, а потом спокойно объяснял, кто временно получит доступ к моим счетам.

Вероника приходила дважды в день. При медсёстрах она была безупречной вдовой, хотя я ещё дышал: чёрное платье, опущенные глаза, одна слеза, появлявшаяся ровно тогда, когда открывалась дверь.

Когда мы оставались одни, её голос становился сухим.

— Ты должен был подписать бумаги, когда я просила.

На следующий день она назвала меня стариком.

Мне было сорок шесть.

После её ухода в палате остался запах жасмина. Через несколько минут дверь открылась снова, но шаги были совсем другими — осторожными, почти неслышными.

— Мистер Моретти? — прошептала женщина.

Это была Грейс Миллер, горничная из моего дома. Полгода она убирала мой пентхаус, а люди вроде Вероники разговаривали при ней так, будто мебель не умеет слышать.

Грейс сняла с тумбы белые лилии.

— Ненавижу эти цветы, — пробормотала она. — Они пахнут похоронным залом, который притворяется свадебным.

Я едва не улыбнулся.

Она поправила одеяло у моего плеча, хотя никто за ней не наблюдал.

— Я слышала её, — сказала Грейс. — Вчера она говорила, что горе полезно только тогда, когда его фотографируют.

Её пальцы коснулись моей руки под одеялом.

— Но сегодня это было не горе. Это был отсчёт. Думаю, они собираются закончить то, что не получилось на трассе.

Я пошевелил мизинцем.

Грейс замерла. Я медленно открыл глаза, и её лицо побелело.

— Не кричи, — выдохнул я. — Запри дверь.

Она повернула ключ, но в этот момент ручка снаружи дёрнулась, а под дверью появилась узкая полоска света. Кто-то уже стоял в коридоре и ждал, когда Грейс отойдёт от замка…

ЧАСТЬ 2

Грейс не успела спросить, кто там. Я поднял руку и показал на шкаф у стены. Она поняла мгновенно, хотя ещё минуту назад считала меня без сознания.

— В шкаф? — одними губами переспросила она.

Я кивнул.

Она спряталась за высоким креслом, а я снова закрыл глаза и обмяк на подушке. Сердце колотилось так сильно, что я боялся: его услышат даже через дверь.

Ручка опустилась.

— Доминик? — раздался голос Элиаса Бруно. — Я принёс документы для подписи.

Грейс стояла в тени, сжимая в руке металлический поднос. Я знал этот звук: если дверь откроется, она ударит первой.

— Входите, — сказал я сипло, не открывая глаз.

За дверью наступила пауза.

— Ты очнулся? — спросил Элиас.

Я заставил дыхание стать слабым.

— Иногда. Ненадолго.

Он вошёл один. На нём был дорогой костюм, но край правого рукава испачкан белой пылью. Такой же порошок я видел на тормозном механизме после аварии, когда Нико ещё был жив и пытался понять, почему машина не остановилась.

Элиас поставил папку на кровать.

— Энтони хочет, чтобы переход управления прошёл спокойно.

— Энтони хочет, чтобы я умер спокойно, — прошептал я.

Советник улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

— Не говорите глупостей. Вы в безопасности.

— Тогда почему дверь охраняют люди моего кузена?

Элиас посмотрел на камеру над шкафом. Грейс едва заметно подняла поднос.

— Потому что вы владеете слишком многим, Доминик. Иногда богатство притягивает не любовь, а нетерпение.

Он вышел, оставив папку.

Только когда его шаги стихли, Грейс выбралась из-за кресла.

— Я видела его вчера в служебном коридоре, — сказала она. — Он спорил с Вероникой. Она требовала, чтобы всё было закончено до пятницы.

— Ты слышала, о чём именно?

Грейс достала из кармана маленький блокнот с тканевой обложкой. На обложке был вышит жёлтый лимон — подарок её дочери, как она объяснила позже.

— Я записываю то, что слышу, когда работаю. Не для денег. Чтобы не сомневаться в себе.

На одной странице стояла дата аварии. Рядом — время и несколько фраз.

«Нико не должен был менять маршрут». «Документы лежат в синем шкафу». «После пятницы доверие перейдёт Энтони».

Я почувствовал, как поднимается холод от живота к горлу.

— Почему ты не отдала это мне раньше?

— Потому что боялась. У меня брат работает в гараже, где обслуживали вашу машину. После аварии он исчез на два дня. Когда вернулся, у него была разбита губа и приказ молчать.

Грейс наклонилась ближе.

— Но есть ещё кое-что. Вчера ночью я нашла в кабинете Вероники не украшения и не письма. Там был пакет из банка. Она спрятала его за фальшивой панелью.

— Ты его взяла?

— Нет. Я слишком хорошо знаю, что бывает с людьми, которые берут чужое.

Она достала фотографию, сделанную старым кнопочным телефоном. На снимке виднелся край документа и печать нотариуса.

Я узнал подпись.

Это была моя подпись, но я никогда не подписывал этот лист.

Внизу стояло условие: если я умру до пятницы, управление всеми активами перейдёт не Энтони, а неизвестной благотворительной организации, которую возглавляла Вероника.

— Она хотела не просто деньги, — сказал я. — Она хотела спрятать их от семьи и оставить себе через подставных людей.

— А Энтони?

— Получил бы власть. Она — доступ к счетам. Элиас — долю.

В коридоре раздались быстрые шаги.

Грейс сунула блокнот мне под подушку.

— Кто-то идёт.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Вероника, а за её плечом — двое охранников.

Она увидела мои открытые глаза и отступила на шаг.

— Доминик, — сказала она. — Какое чудо.

Я попытался сесть, но боль пронзила грудь.

— Да, Вероника. Чудо, которое слышит лучше, чем вы думаете.

Её пальцы сжали ремешок сумочки. Потом она улыбнулась охранникам.

— Позвоните Энтони. Немедленно. И принесите из сейфа папку с настоящим распоряжением.

Грейс побледнела.

А я понял, что в её сумочке лежит не лекарство и не документы. Из-под застёжки выглядывал тонкий металлический край шприца…

ЧАСТЬ 3

Шприц блеснул, когда Вероника повернулась к окну. Я увидел прозрачную жидкость внутри и понял: она пришла не разговаривать.

— Всем выйти, — сказал я охранникам.

Они переглянулись.

— Вы слышали его, — резко бросила Вероника. — Он ещё не в состоянии отдавать приказы.

— А ты уже в состоянии объяснить, зачем принесла яд?

Грейс сделала шаг к столику и схватила тяжёлый стеклянный сосуд с водой. Охранники двинулись к ней, но дверь вдруг распахнулась.

На пороге стоял доктор Самуэль Рид, мой частный врач. Рядом с ним — невысокий мужчина с разбитой губой.

Грейс вскрикнула.

— Томас!

Её брат держал в руке старый металлический футляр для инструментов. Он смотрел на Веронику так, будто эти пять дней провёл не в страхе, а в ожидании именно этой встречи.

— Я больше не буду молчать, — сказал Томас.

Вероника побледнела.

— Ты не понимаешь, во что вмешиваешься.

— Понимаю. Я видел, как Элиас платил механику за перерезанный шланг. И видел, как Энтони стоял рядом.

Один из охранников выругался и потянулся к карману. Доктор Рид нажал кнопку вызова, а Грейс подняла сосуд.

— Только попробуй, — сказала она.

Я указал на футляр.

— Томас, покажи.

Он открыл крышку. Внутри лежали два коротких обрезка тормозного шланга, завернутые в промасленную ткань, и маленькая квитанция с печатью ремонтной мастерской.

— Я забрал их из контейнера, — сказал Томас. — Элиас приказал выбросить детали сразу после аварии. Я не выбросил.

Доктор Рид подошёл к кровати.

— Я сохранил образцы жидкости из шприца. Она замедляет работу сердца и выглядит как осложнение после тяжёлой травмы.

Вероника попятилась.

— Это ложь.

— Тогда объясни свою подпись, — сказал я.

Грейс достала из-под моей подушки блокнот и открыла нужную страницу.

— Здесь записано, что вы сказали Элиасу в кабинете: «Доминик должен умереть до пятницы, иначе банк заблокирует перевод». Дата и время совпадают с журналом прислуги.

Вероника посмотрела на меня.

— Ты всё это время притворялся?

— Да.

Её лицо изменилось. Не от раскаяния. От понимания, что исчезло преимущество.

В этот момент в палату вошёл Энтони. Он увидел Томаса, шприц и раскрытый футляр.

— Вероника, что происходит?

— Они подставляют нас, — быстро сказала она. — Доминик сошёл с ума.

Энтони перевёл взгляд на Элиаса, который появился следом.

— Скажи ему, что документы настоящие.

Элиас молчал.

— Скажи! — крикнул Энтони.

Советник опустил взгляд на собственный рукав, покрытый белой пылью.

— Я не перерезал шланг, — прошептал он. — Я только передал деньги.

Энтони резко обернулся.

— Кому?

— Тебе.

В палате стало так тихо, что я услышал капли в капельнице.

Энтони схватил Веронику за плечо.

— Ты обещала, что он просто подпишет бумаги!

— А ты обещал, что машина остановится до столкновения!

Они сами сказали всё, что требовалось.

Доктор Рид достал из кармана сложенный лист.

— Доминик, я получил его час назад. Это новое распоряжение банка. Перевод активов остановлен, но есть проблема.

Я взял лист. Внизу стояла дата завтрашнего дня и имя человека, которому передавалось право распоряжаться моими счетами до моего выздоровления.

Имя было не Энтони.

Не Вероника.

Там значилось: «Грейс Миллер».

Грейс отступила, словно документ обжёг её пальцы.

— Я ничего не подписывала.

Я посмотрел на Элиаса.

Он поднял голову и тихо сказал:

— Ваша мать подписала это распоряжение восемнадцать лет назад. Если Доминик погибнет, временным хранителем станет человек, который когда-то спас его жизнь.

Я повернулся к Грейс.

Она побледнела ещё сильнее.

— Моя мать работала у вашей семьи, — прошептала она. — Но она умерла задолго до того, как я встретила вас.

В коридоре зазвонил телефон доктора Рида. Он ответил, выслушал несколько секунд и посмотрел на меня.

— Доминик, в архиве нашли ещё одну страницу. На ней указано, что ваша мать оставила вам не только распоряжение. Она спрятала доказательство против человека, который заказал смерть вашего отца.

Энтони резко поднял голову.

А Грейс спросила, почему имя её матери стояло рядом с именем моего отца…