ЧАСТЬ 4

Отец не договорил.

На его телефоне зазвонил второй номер.

Дерек вздрогнул, будто звук был направлен прямо ему в грудь.

— Не отвечай, — сказал он отцу.

— Почему? — спросила Клэр.

— Потому что это ничего не изменит.

Томас посмотрел на Ричарда.

— Изменит. Особенно если звонит банк.

Отец принял вызов. Слушал молча, отвернувшись к озеру. Ветер шевелил сухие листья на ступенях, а металлический брелок от «Мерседеса» лежал на капоте рядом с накопителем.

— Да, — наконец сказал отец. — Я понимаю.

Он отключился.

— Что случилось? — спросила мать.

Отец с трудом поднял глаза.

— Я подписал доверенность.

Клэр закрыла рот ладонью.

— Какую доверенность?

— Дерек сказал, что она нужна для ремонта и страховки. Я не прочитал всё.

— Ты передал ему право распоряжаться домом? — спросил я.

— Я думал, что это временно.

Дерек резко шагнул вперёд.

— Все сейчас успокойтесь. Я могу объяснить.

— Нет, — сказал Томас. — Вы уже всё объяснили на записи.

Телефон Дерека зазвонил. Он посмотрел на экран и отвернулся. Потом зазвонил снова. И снова.

— Это мой адвокат, — сказал он.

— Тогда ответьте, — произнесла Клэр.

— Мне нужно поговорить с ним наедине.

Он отошёл к машине, но Томас остановил его.

— Ваш адвокат уже звонил мне.

Дерек замер.

— И что он сказал?

— Что прекращает представлять вас, если вы продолжите скрывать документы и давить на свидетелей.

Лицо Дерека стало серым.

— Вы не понимаете, что делаете.

— Понимаю, — спокойно ответил Томас. — Я впервые за сегодня делаю свою работу.

Через двадцать минут у дома остановилась патрульная машина. Тайлер сидел на кухне с матерью и держал в руках стакан воды. Его пальцы так сильно сжимали стекло, что я забрал его, чтобы он не разбил ещё что-нибудь.

На улице офицер попросил Дерека пройти к машине.

— Я никуда не поеду без сына, — сказал Дерек.

— Ваш сын остаётся с матерью и бабушкой.

— Клэр, скажи им, что это недоразумение.

Она стояла у крыльца, бледная, с руками, скрещёнными на груди.

— Я больше не буду говорить за тебя.

Дерек посмотрел на меня.

— Ты разрушил мою семью.

Я не ответил.

Он сам разрушил её. Просто впервые услышал звук собственных слов, когда они вернулись к нему через динамик чужого телефона.

Офицер включил запись ещё раз в служебной машине. Дерек сидел на заднем сиденье, отделённый от всех решёткой, и слушал, как сам говорит Тайлеру: «Если Маркус начнёт злиться, плачь». Его лицо менялось с каждой фразой.

Он услышал собственный смех.

Услышал, как назвал меня самым умным идиотом.

Услышал, как обещал сыну, что бабушка его прикроет.

— Я не думал, что это зайдёт так далеко, — сказал он.

Офицер ответил:

— Вы думали достаточно, чтобы подготовить всё заранее.

Тогда Дерек впервые опустил голову.

Вечером я вернулся в гостиную один. На ковре осталась маленькая золотистая стружка от корпуса гитары. Я поднял её и положил в карман.

Место у камина пустовало.

На полке стояла фотография, где мы с Клэр ещё были детьми и держались за руки. Дерек однажды вставил её в рамку, а теперь рамка лежала лицом вниз. Я поднял её, вытер пыль и увидел на стекле отпечаток детской ладони.

Моя гитара исчезла из комнаты.

Но её отсутствие было громче любого инструмента.

Через две недели банк отменил доверенность. Поддельные документы передали следователю. Дерек признал финансовые махинации, чтобы избежать более тяжёлого обвинения, и подписал соглашение о возмещении ущерба родителям. Денег он не вернул сразу. Но дом больше не мог ускользнуть из их рук.

Клэр подала на развод.

Она не просила меня радоваться этому.

Я и не радовался.

Однажды вечером она пришла ко мне с Тайлером. Мальчик держал в руках рисунок, сложенный пополам.

— Это тебе, — сказал он.

На рисунке была гитара. Кривоватая, с огромным жёлтым солнцем над ней. Под картинкой он написал печатными буквами: «ПРОСТИ, ДЯДЯ МАРКУС».

Я присел рядом.

— Я принимаю твои извинения.

— Ты меня ещё любишь?

Вопрос оказался тяжелее всего, что произошло в доме.

— Да, — сказал я. — Но любовь не означает, что можно делать вид, будто ничего не случилось.

Тайлер кивнул.

— Папа говорил, что если человек сильный, то он всё простит.

— Сильный человек иногда прощает. А иногда ставит дверь и запирает её.

— А ты поставил дверь?

— Да.

Он долго смотрел на рисунок.

— Но для меня её можно открыть?

Я посмотрел на Клэр. Она плакала молча.

— Для тебя — если ты будешь стучать честно.

Через три месяца я переехал в небольшой город в двух часах от озера. Снял мастерскую над книжным магазином и начал ремонтировать старые инструменты. Я больше не играл на больших сценах, зато каждое утро слышал, как внизу поднимают металлическую решётку, а по вечерам пахло древесной стружкой и яблочным чаем.

Новую гитару я купил не сразу.

Сначала мне нужно было снова научиться доверять тишине.

Клэр устроилась на работу в библиотеку. Тайлер стал ходить к школьному психологу и каждую субботу приезжал ко мне. Он научился не брать чужие вещи без разрешения и однажды целый час шлифовал кусок клёна, пока пальцы не покрылись белой пылью.

— Из этого получится новая дека? — спросил он.

— Когда-нибудь.

— Для твоей гитары?

— Для нашей.

Первый снег выпал в конце ноября. Я стоял у окна мастерской, когда на телефон пришло сообщение от Дерека.

«Я всё понял. Дай мне один разговор. Ради семьи».

Я прочитал его дважды.

Потом набрал ответ.

«Семья не просит меня снова прикрывать ложь. Я не буду встречаться».

Через минуту пришло новое сообщение.

«Ты пожалеешь, что не помог мне».

Я удалил его и выключил телефон.

Не из злости.

Просто впервые его слова больше не управляли моей жизнью.

В тот вечер Тайлер сидел на полу у верстака и рисовал на листе бумаги. Он вывел новую картинку: две гитары, стоящие рядом, и между ними маленькую дверь с открытой ручкой.

— Почему дверь открыта? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Потому что ты сам сказал, что для меня она может открыться.

Я достал из ящика золотистую стружку, которую поднял у камина. Всё это время она лежала в маленькой стеклянной банке рядом с инструментами.

Я приклеил её к внутренней стороне новой гитары, туда, где никто не увидит.

Не как напоминание о Дереке.

Как напоминание о себе.

О том дне, когда я перестал доказывать семье, что моя боль настоящая.

За окном снег ложился на подоконник. Тайлер осторожно провёл пальцем по свежему дереву.

— Теперь она настоящая?

Я настроил первую струну.

— Теперь она наша.