ЧАСТЬ 4 — В день рождения сын потребовал снова забрать внука, а после моего отказа впервые перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

…а в его собственной квартире.

Пока Максим стоял у подъезда с побелевшим лицом, ему позвонил адвокат.

— Я не буду вас представлять, — сказал тот после короткого разговора. — Вы скрыли от меня факт поддельного документа и запись. Это уже не спор о собственности.

— Но вы же обещали помочь!

— Я обещал изучить законную сделку. А не объяснять суду, почему ваша мать должна была подписать бумагу, которую не подписывала.

Адвокат отключился.

Максим несколько секунд смотрел на телефон, будто тот его предал.

Потом позвонила риелтор.

— Владелец квартиры отказался ждать. Задаток возвращайте до завтра.

— Мы не можем вернуть.

— Это уже не моя проблема.

Она тоже положила трубку.

Аня стояла рядом и кусала кожу возле большого пальца. На ней был тот самый бежевый плащ, в котором она приезжала ко мне в день рождения. На рукаве виднелось пятно от шоколадного торта.

— Максим, что мы будем делать?

— Не знаю.

— Ты говорил, что мама всё подпишет.

Он посмотрел на меня.

— Я ошибся.

— Нет, — сказала я. — Ты просто слишком долго не видел во мне человека.

Мирон потянул меня за руку.

— Бабушка, пойдём домой.

Я кивнула.

В тот вечер Максим приехал ко мне один. Он стоял на лестничной площадке, не решаясь позвонить второй раз.

Я открыла дверь.

— Мама, можно войти?

— Говори здесь.

Он сглотнул.

— Я хочу извиниться.

— За что именно?

Он растерялся.

— За подпись. За квартиру. За то, что мы наговорили.

— Назови всё.

Максим опустил голову.

— За то, что считал тебя обязанной. За то, что думал, будто ты всегда будешь спасать нас. За то, что использовал Мирона.

У меня перехватило дыхание.

Он произнёс это сам.

Не в записи. Не в чужом пересказе. Стоя передо мной.

Я впервые услышала, как его слова возвращаются к нему без моих оправданий.

— Я не хочу, чтобы ты исчезла из жизни Мирона, — сказал он.

— Я тоже этого не хочу.

— Тогда почему ты не поможешь нам сейчас?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Потому что помощь и спасение — разные вещи. Помочь можно тому, кто сам идёт. А спасать взрослого человека от последствий его решений я больше не буду.

Он долго молчал.

— Ты подашь заявление?

— Уже подала.

Максим вздрогнул.

— Мама…

— Я не заберу его. Но и не стану говорить, что ничего не произошло.

Через неделю в моей квартире стало непривычно пусто.

Красные сапожки Мирона исчезли из прихожей. На их месте остался светлый прямоугольник на полу, где годами не выгорал линолеум. Я несколько раз проходила мимо и машинально хотела переставить обувь к стене.

Потом вспоминала: её больше нет.

Из детской комнаты я убрала маленькую чашку с трактором. Не выбросила. Поставила на верхнюю полку.

Сначала мне казалось, что я наказала внука. Потом поняла: я просто вернула вещи туда, где им положено быть.

Расследование шло два месяца.

Экспертиза подтвердила подделку подписи. Аудиозапись признали доказательством. Максим сначала отрицал, потом говорил, что всё придумала Аня, потом утверждал, что они оба были в панике.

Я не радовалась, когда ему предъявили обвинение.

Я плакала в тот день.

Не о квартире. О том мальчике, который когда-то засыпал у меня на руках и шептал, что станет космонавтом.

Аня признала вину первой. Ей назначили исправительные работы и обязали возместить расходы на экспертизу. Максим получил условный срок и обязанность выплатить мне деньги за мою долю, если хотел сохранить квартиру.

Он не смог.

Квартиру продали. Они переехали в маленькую съёмную двушку на окраине. Половину суммы, которую я вложила когда-то, мне вернули через суд.

Я не купила себе дорогую машину.

Не поехала в путешествие.

Я нашла небольшую квартиру возле парка, на втором этаже, с широким подоконником и окнами на берёзы. Купила жёлтые занавески. Поставила на кухне круглую лампу, чтобы вечером не включать верхний свет.

В поликлинике мне предложили два дня в неделю помогать молодым медсёстрам.

Я согласилась.

Теперь по средам ко мне приходила стажёрка Катя и училась перевязывать руку, не затягивая бинт слишком туго.

— Галина Тимофеевна, вы никогда не устаете? — спросила она однажды.

— Устаю. Просто раньше думала, что не имею права.

В декабре выпал первый снег.

Мирон приехал ко мне с Людой. Он стал тише, чем раньше, но через десять минут уже рисовал на кухонном столе. На рисунке были три человека, дом и большое жёлтое солнце.

— А это кто? — спросила я.

— Это я. Это мама. Это папа.

— А я?

Он задумался, потом пририсовал рядом маленькую фигурку с красными сапогами.

— А это ты, бабушка. Ты теперь живёшь недалеко.

Я обняла его и почувствовала, как он прижался щекой к моему свитеру.

— Ты можешь приходить, когда хочешь, — сказала я. — Но не потому, что взрослым нужно куда-то уйти. А потому, что мы скучаем друг по другу.

— Хорошо, — серьёзно ответил он.

Максим первое время звонил каждый день.

Потом через день.

Потом только по воскресеньям.

Он просил забрать заявление, потом просил дать ему денег, потом говорил, что Аня настроила его против меня.

Я отвечала одинаково:

— Я не буду возвращаться к прежней жизни.

Весной он прислал длинное сообщение. Писал, что всё понял, что готов начать сначала, что мы семья и нельзя позволить одной ошибке разрушить всё.

Я перечитала его дважды.

Затем написала:

«Я не хочу разрушать твою жизнь. Но и строить её вместо тебя больше не стану. Когда ты научишься разговаривать со мной без просьб, угроз и чувства вины, мы сможем увидеться».

Он ответил почти сразу:

«Ты стала чужой».

Я положила телефон экраном вниз.

Раньше от этой фразы я бы бросилась оправдываться. Теперь просто пошла на кухню и поставила чайник.

На подоконнике стояла фарфоровая сахарница с маленьким журавлём. Крышка у неё после того разговора закрывалась не до конца, и я не стала её чинить.

Когда приходил Мирон, он засыпал в кресле у окна. Я накрывала его пледом, а потом смотрела, как за стеклом медленно падает снег.

Красные сапожки теперь стояли у моей новой двери только по выходным.

Не как знак, что я всегда на месте.

Как знак, что я сама решаю, кого впускать.