ЧАСТЬ 4

— Кому? — спросил Максим.

Алина не успела ответить. В дверь зала ожидания постучали.

На пороге стоял мужчина в тёмном пальто. Я узнала его сразу — Сергей Ланской, бывший директор клиники, тот самый человек, который пять лет назад заверял меня, что все документы находятся под защитой.

Он выглядел так, будто не спал несколько суток.

— Я должен был прийти раньше, — сказал Сергей.

Максим шагнул к нему.

— Что вы сделали с архивом?

— Не я. Ваш бывший финансовый директор, Павел Круглов.

Алина резко развернулась.

— Павел?

Сергей кивнул.

— Он пришёл в клинику через два дня после вашего скандала. Сказал, что действует от имени господина Харченко. Забрал копии договора, переписки и записи с камер.

Я почувствовала, как пальцы Льва обвились вокруг моей руки.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы убедить Максима, что вы изменяли ему. Павел хотел, чтобы развод состоялся как можно быстрее.

Максим смотрел на него неподвижно.

— Зачем ему это было нужно?

Алина открыла планшет.

— Потому что через три недели после развода он провёл через совет директоров соглашение, по которому часть научных разработок Олены перешла в дочернюю компанию. Если бы ты остался в браке и продолжил ей доверять, ты бы проверил документы.

Внутри меня будто захлопнулась дверь.

Не больно.

Просто окончательно.

Пять лет я думала, что наш брак разрушила моя тайна. Оказалось, кто-то превратил чужое недоверие в удобный бизнес-план.

Максим сел.

— Покажите запись.

Сергей включил файл на планшете. На экране появилась наша гостиная: разбитый телефон на ковре, раскрытая папка с медицинскими бумагами и я, стоящая у окна.

Молодой Максим ходил по комнате.

— Я всё знаю, — говорил он. — Не смей делать из меня дурака.

— Ты ничего не знаешь, — отвечала я. — Дай мне объяснить.

— Если дети от него, забирай их и уходи.

В зале стало тихо.

Я закрыла глаза. Даже спустя пять лет эти слова резали глубже, чем я помнила.

На записи я плакала, но не кричала.

— Максим, ты сейчас говоришь о детях, которых мы ждали вместе.

— Не называй их моими.

Он выключил звук и отвернулся.

Максим слушал себя, будто чужого человека. Его лицо стало серым.

— Я это сказал?

— Да, — ответила я.

— Я действительно это сказал.

Никто не стал его утешать.

Алина первой нарушила молчание.

— Следователь уже получил запись, договор и финансовые документы. Павел пытался продать архив конкурентам. Его задержали утром.

Максим поднял глаза.

— А моя компания?

— Совет директоров заморозил полномочия. Но это не самое важное.

— Что тогда?

Она посмотрела на меня.

— Олена имеет право потребовать вернуть ей долю и признать соглашение недействительным.

Я покачала головой.

— Я не хочу его компанию.

Максим тихо усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли прежнего превосходства.

— Ты всегда была странной. Кто-то предлагает тебе миллионы, а ты просишь только правду.

— Я прошу не для себя. Я хочу, чтобы мои исследования больше никто не использовал без разрешения.

— Будет так.

— И чтобы дети не стали частью твоего рекламного образа.

Он кивнул.

— Будет так.

На следующий день начались звонки.

Журналисты стояли у ворот клиники. Акционеры требовали объяснений. Несколько советников Максима предложили объявить всё «семейным недоразумением».

Но я отказалась участвовать в спектакле.

Максим тоже.

Он впервые выступил публично без дорогого костюма и без подготовленной речи.

— Я ошибся, — сказал он перед камерами. — Моя бывшая жена пыталась сказать мне правду. Я не захотел её услышать. За последствия отвечаю я.

Потом он выключил микрофоны.

В тот вечер мы встретились в пустом кабинете его холдинга. На стене висела фотография, где мы стояли рядом на открытии первой солнечной станции.

Максим снял её.

— Хочешь забрать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что на ней я ещё жду, что ты повернёшься ко мне.

Он посмотрел на снимок и долго молчал.

— Я не помню, когда перестал быть тем человеком.

— Возможно, ты не перестал. Просто слишком долго выбирал удобного себя.

На столе лежал мой старый деревянный самолётик. Один из трёх я когда-то оставила в его кабинете. Дерево было потёрто, на крыле виднелось кривое зелёное пятно от детского фломастера.

Я забрала его.

Через две недели соглашение признали незаконным, а мои разработки вернули в фонд. Павел получил обвинение в подделке документов, незаконном доступе к медицинским данным и попытке продажи закрытой информации. Максим не пытался его спасти.

— Он разрушил нашу жизнь, — сказал он однажды.

— Нет, — ответила я. — Он воспользовался тем, что уже было разрушено.

Максим не спорил.

В суде я не чувствовала торжества. Только усталость, которая наконец перестала быть моей постоянной тенью.

После заседания он подошёл ко мне на лестнице.

— Можно мне увидеть мальчиков?

— Можно. Но не как хозяину компании.

— А как отцу?

Я посмотрела на него.

— Как человеку, который готов заслужить это слово.

Первые встречи проходили в городском парке. Максим приносил не дорогие подарки, а яблоки, карандаши и книги. Он учился не перебивать.

Лев долго наблюдал за ним, а потом спросил:

— Ты правда наш папа?

Максим присел на корточки.

— Правда.

— А почему тебя не было?

Максим посмотрел на меня. Я не подсказала ему ответ.

— Потому что я был неправ и слишком долго боялся признать это.

Лев подумал.

— Тогда приходи завтра.

Максим кивнул.

— Приду.

Прошло четыре месяца.

Я переехала с мальчиками в небольшой город у реки. Там наш фонд открыл лабораторию по очистке воды. Утром я отвозила детей в школу, днём проводила исследования, а вечером мы рисовали на кухне, где пахло корицей и мокрыми варежками.

Мирон научился завязывать шнурки. Ярослав перестал бояться грозы. Лев повесил над моей кроватью рисунок, на котором мы стояли вчетвером, держась за руки.

В углу он нарисовал маленький самолёт.

— Это чтобы ты всегда возвращалась, — объяснил он.

Первый снег выпал в ноябре. Мы вышли во двор, и мальчики оставили на белой дорожке три разных следа: широкие, торопливые и совсем маленькие.

Телефон зазвонил, когда я ставила на плиту чайник.

Это был Максим.

— Я подписал документы, — сказал он. — Твоя доля и все права на исследования теперь у фонда.

— Спасибо.

— Я ещё хочу сказать… Я не жду, что ты вернёшься.

Я молчала.

— Но если когда-нибудь ты позволишь мне быть рядом, я буду рядом. Не ради прошлого. Ради детей.

Я посмотрела в окно. Лев лепил снеговика, Мирон спорил с Ярославом о размере носа, а на кухонной полке лежал деревянный самолётик с зелёным пятном на крыле.

— Максим, — сказала я, — рядом с детьми ты можешь быть. Рядом со мной — только если научишься не требовать места.

— Я понял.

— Хорошо.

— Можно приехать в субботу?

Я улыбнулась.

— В субботу можно.

После звонка я повесила самолётик на ветку нашей маленькой ёлки. Он слегка качнулся, когда в комнату ворвался холодный воздух.

Мальчики смеялись во дворе.

А я впервые за много лет не ждала, что прошлое вернётся и снова всё разрушит.

Я просто смотрела, как мой маленький самолёт покачивается среди огней.

И знала: теперь я сама выбираю, куда лететь.