ЧАСТЬ 4

…Грант пока не знал, что первой показания дала Вивьен.

Она отпустила его руку и отступила к стене.

— Я не собираюсь идти под суд из-за тебя, — сказала она.

Грант посмотрел на неё так, будто впервые увидел чужого человека.

— Ты всё разрушишь.

— Нет. Это сделал ты.

Телефон Мартина продолжал звонить.

Он ответил, коротко выслушал собеседника и положил трубку.

— Полиция будет через пять минут. Банк заморозил личные счета Гранта. Совет директоров компании назначил временного управляющего.

Грант побледнел.

— Вы не можете лишить меня моей компании.

— Мы вас не лишаем, — спокойно ответил Мартин. — Мы временно защищаем активы от человека, который пытался вывести их в момент действия фонда.

— Я требую адвоката.

— Ваш адвокат уже здесь, — сказала я.

Мартин посмотрел на него.

— И я больше не ваш адвокат.

Эти слова подействовали сильнее, чем крик.

Грант медленно сел на стул. Его дорогие часы продолжали отсчитывать секунды, но впервые он не смотрел на время.

Вивьен достала из сумочки телефон.

— Я отправила следователю переписку, — сказала она. — Всю. Включая сообщения, где ты просил меня подготовить развод и перевести деньги.

— Ты обещала молчать.

— Ты обещал, что мы будем вместе, когда избавишься от неё.

Я стояла у окна и слышала, как за дверью плачет мой сын. Голос был тонким, прерывистым, но живым. Это был самый прекрасный звук на свете.

Грант поднял голову.

— Елена, я могу всё исправить.

— Нет.

— Ты не понимаешь, что говоришь. У тебя трое детей, больница, долги. Тебе нужна моя помощь.

— Мне нужна была твоя помощь четыре дня назад.

Он отвёл взгляд.

В десять минут одиннадцатого в зал вошли двое сотрудников полиции. Один из них назвал Гранта по имени и попросил пройти с ними для дачи объяснений. Он попытался позвонить кому-то, но на экране появилось сообщение о блокировке счёта.

— Елена, скажи им, что это недоразумение.

Я посмотрела на человека, за которого когда-то вышла замуж.

— Это не недоразумение. Это твои слова.

Позже ему дали прослушать запись из коридора.

Мы находились в отдельной комнате. Дверь была приоткрыта, и я слышала его голос из соседнего кабинета.

— Как быстро можно завершить развод?

Собственный голос прозвучал для него чужим. Холодным. Уверенным. Почти скучающим.

— Я не это имел в виду, — сказал Грант.

Следователь ответил:

— Запись не нуждается в толковании.

— Я был в шоке.

— Вы обсуждали перевод денег.

— Я боялся.

— Вы боялись не за жену.

После этих слов стало тихо.

Я не видела лица Гранта, но представила, как с него исчезает привычная маска. Он много лет верил, что любую проблему можно решить деньгами, связями или правильным человеком рядом.

А теперь рядом никого не осталось.

Через два дня меня перевели из реанимации в обычную палату. Тройняшек наконец принесли ко мне по одному.

Сначала дочь Маруся. Она сжимала кулачок и морщила нос, словно уже была недовольна всем происходящим.

Потом близнецы — Лев и Артём. Один спал, второй тихо икал.

Я плакала, прижимая их к себе, потому что впервые за эти дни могла держать не телефон, не документы и не край больничной простыни, а своих детей.

В углу палаты стояла маленькая коробка с моими личными вещами. В ней лежала булавка-компас, снятая с пиджака Гранта перед операцией. Медсестра нашла её в кармане моей одежды и сохранила для меня.

Я долго смотрела на неё.

Когда-то я думала, что компас показывает путь тому, кто потерялся.

Оказалось, иногда он просто показывает, откуда нужно уйти.

Через шесть недель состоялось первое заседание по временной опеке и финансовой защите детей. Грант пришёл в тёмном костюме, но без дорогих часов. Его счета всё ещё были заморожены, а компания больше ему не подчинялась.

Он не спорил с опекой. Не просил забрать детей. Только смотрел на меня, будто ждал прежнюю Елену — ту, которая оправдывала его усталость, терпела его молчание и спасала его от последствий.

— Я хочу видеться с ними, — сказал он.

— После проверки специалистов, — ответила я.

— Ты наказываешь меня.

— Нет. Я защищаю их.

Судья утвердила временный порядок встреч под наблюдением. Также было подтверждено, что фонд принадлежит детям и управляется мной до их совершеннолетия. Гранту запретили распоряжаться частью активов компании, пока следствие не завершится.

Он не был отправлен за решётку в тот день. Но против него возбудили дело о попытке вывода средств и подделке финансовых распоряжений. Вивьен заключила соглашение со следствием и передала переписку.

Я не радовалась.

Я просто впервые за долгое время могла дышать, не ожидая нового удара.

Через четыре месяца мы переехали в небольшой дом у озера, который принадлежал моему отцу. Там была светлая кухня, скрипучая лестница и веранда, на которой помещались три детские коляски.

По утрам я работала удалённо с финансовым управляющим фонда. Днём училась различать плач Маруси и плач Льва. Артём смеялся каждый раз, когда я чихала.

На холодильнике висел рисунок, который я сделала сама: три жёлтых кружка, соединённых одной линией. Под ними я написала имена детей.

Первый снег выпал в конце ноября.

Я стояла у окна с кружкой чая, пока дети спали. В доме пахло молоком, корицей и чистым бельём. Не антисептиком.

Телефон завибрировал.

Сообщение было от Гранта.

«Я изменился. Дай мне ещё один шанс. Ради детей».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила:

«Ради детей я больше не позволю тебе разрушать нашу жизнь».

И заблокировала номер.

В тот вечер Маруська проснулась и заплакала. Я вошла в детскую, включила ночник и увидела на стене три мягкие тени.

На полке лежала булавка-компас. Я прикрепила её к маленькой деревянной рамке с фотографией детей.