ЧАСТЬ 4

Телефон нотариуса зазвонил снова.

На экране высветился неизвестный номер.

Аркадий Сергеевич включил громкую связь.

— Вы открыли письмо? — спросил мужской голос.

Люк поднялся со стула.

— Кто вы?

В трубке раздался короткий смешок.

— Тот, кто заберёт то, что ему обещали.

— Моя мать никому ничего не обещала, — сказала я.

— Вы плохо её знали.

Я узнала голос не сразу. Он был старше, хриплее, но в нём звучала та же привычка говорить так, будто все вокруг ему должны.

Это был Павел, двоюродный брат моего отца.

В детстве он иногда приезжал к нам на старом грузовике и всегда требовал, чтобы мама приготовила ему кофе. После смерти отца он исчез, но недавно начал звонить матери, утверждая, что тот оставил ему деньги.

— Вы подделали доверенность, — сказал нотариус.

— Докажите.

— Уже доказали, — ответил Аркадий Сергеевич.

Он достал из папки флешку и положил её рядом с кремовым конвертом. Нотариус заранее запросил записи с камеры банка. На экране был Павел, входящий в отделение с паспортом моего отца и доверенностью, подписанной чужой рукой.

Павел увидел запись и замолчал.

— Это ничего не доказывает, — сказал он наконец.

— Доказывает, что вы пытались снять деньги с чужого счёта, — ответила я.

— Ты ничего не понимаешь. Твоя мать сама хотела отдать мне всё.

— Тогда почему она оставила запись?

Я включила вторую дорожку.

Мамин голос был слабым, но ясным.

— Павел просил деньги и угрожал, что расскажет Елене о Люке. Я не боюсь его. Я боюсь только, что моя дочь снова почувствует себя оставленной.

Павел тяжело выдохнул.

Я услышала собственное прошлое со стороны.

«Он забирает у нас всё!»

«Никогда больше так не говори о Люке».

Я сама произнесла эти слова много лет назад, но теперь поняла, как они звучали для мамы. Она не защищала чужого мальчика от меня. Она защищала меня от правды, которой сама стыдилась.

Павел начал кричать.

— Вы не имеете права записывать мои разговоры!

— А вы не имеете права пользоваться чужим именем, — спокойно сказал нотариус.

Он позвонил в полицию прямо при нас. Павел ещё несколько раз пытался перехватить разговор, обещал всё объяснить, затем угрожал судом. Но через двадцать минут у дома остановилась патрульная машина.

Люк не пошёл встречать полицейских.

Он стоял в коридоре перед маленькой комнатой за кухней. Когда-то там спал я, а потом мама превратила её в кладовую. На стене остался мой детский рисунок: дом, солнце и две фигурки, взявшиеся за руки.

— Я думал, ты никогда не захочешь меня видеть, — сказал Люк.

— Я тоже так думала.

— А теперь?

Я посмотрела на него.

— Теперь я хочу знать всё. Но не за один вечер.

— Хорошо.

Полиция забрала Павла. Следствие подтвердило подделку доверенности, попытку снять деньги и давление на мать. Деньги вернули на счёт. Дом по завещанию остался мне, но я не смогла жить там одна.

Через неделю я открыла мамин шкаф.

На верхней полке лежало клетчатое полотенце с вышитыми жёлтыми грушами. В его складках всё ещё держался слабый запах корицы.

Я прижала ткань к лицу и впервые заплакала не от злости.

Через три месяца мы с Люком встретились в маленьком кафе у вокзала. За окном шёл первый снег. Он принёс мне папку, но на этот раз без ленты.

— Я нашёл ещё одну вещь, — сказал он.

Это была мамина записка.

«Я не прошу вас забыть мою ошибку. Я прошу вас не позволить ей стать вашей».

Я прочитала и сложила бумагу.

— Ты злишься на неё? — спросил Люк.

— Да.

— И всё равно любишь?

— Да.

Он кивнул. Мы долго молчали, слушая, как за окном шуршат шины по мокрому снегу.

Я устроилась работать в городской библиотеке. По вечерам помогала детям с домашними заданиями. На стене у меня висел рисунок шестилетней девочки: три человека под одним большим жёлтым зонтом.

Люк открыл мастерскую по ремонту мебели. Он научился делать столы, стулья и полки так, будто возвращал вещам прежнюю жизнь. Каждую субботу мы обедали вместе. Иногда говорили о маме. Иногда нет.

Через восемь месяцев пришло сообщение от Павла.

«Ты всё неправильно поняла. Давай встретимся. Я могу рассказать, почему твой отец так поступил».

Я прочитала его дважды.

Потом удалила сообщение.

Люку я ничего не сказала. Не потому, что хотела скрыть это, а потому, что впервые поняла: не на каждый стук нужно открывать дверь.

В тот вечер я достала из ящика клетчатое полотенце и аккуратно сложила его рядом с мамиными письмами. Потом испекла яблочный пирог.

Половину отнесла Люку.

Он открыл дверь, увидел форму и улыбнулся.

— Это для меня?

— Да.

— А себе оставила?

Я кивнула.