ЧАСТЬ 4 — Я вошёл в приют всего лишь позвонить, но после моих слов медсестра отступила к стене и побледнела

ЧАСТЬ 4

…Дверь содрогнулась в третий раз.

Клара схватила телефон и набрала номер полиции. Директор прижался к стене, а я встал перед дверью кабинета, хотя прекрасно понимал: если Уолтер Джексон действительно ворвался в приют, деревянная перегородка не остановит его.

— Не подходите к двери, — сказала Клара.

— Я не собираюсь открывать.

— Он вооружён?

— Не знаю.

— Тогда тем более не подходите.

Снаружи снова раздался удар.

— Ричард! — крикнул мужчина. — Ты думаешь, можешь забрать моих детей?

Я почувствовал, как ключ Энн холодеет под рубашкой.

— Девочки не вещи, — ответил я.

— Они мои!

— Где вы были, когда им было страшно?

На несколько секунд наступила тишина.

Потом Уолтер засмеялся. В его смехе не было ничего человеческого.

— Ты ещё пожалеешь, что полез в это дело.

Вдалеке завыла сирена.

Уолтер услышал её тоже. Его шаги загремели по коридору, затем входная дверь с грохотом распахнулась. Через минуту полицейские прижали его к мокрому крыльцу. Он кричал, что у него отняли детей, но никто уже не слушал его прежними глазами.

Клара закончила разговор и положила трубку.

— Его задержали за угрозы и незаконное проникновение. Но это только начало.

— Что ещё?

— В больнице нашли документы Мариан. Уолтер не был их отцом. Он был её бывшим сожителем и уже однажды пытался получить деньги по поддельной доверенности.

Директор сел в кресло. Лицо его стало серым.

— Я не знал.

Клара повернулась к нему.

— Вы знали достаточно, чтобы скрыть записку Мариан и не сообщить о жалобе.

— Я хотел защитить приют.

— Вы защищали не приют. Вы защищали себя.

На следующий день полиция пригласила меня в участок. В комнате для допросов гудела лампа, на столе стоял пластиковый стакан воды. Напротив сидел Уолтер, уже без прежней уверенности. На его запястьях блестели наручники.

— Ты украл мою семью, — сказал он.

— Я даже не знал о них, пока не услышал их плач.

— Они должны быть со мной.

— Тогда почему ты пришёл только после того, как узнал о деньгах?

Он ударил ладонью по столу.

— Не смей говорить так со мной!

Детектив включил магнитофон. Аппарат стоял между нами, и маленькая красная лампочка загорелась.

— Уолтер, повторите, что вы сказали у приюта, — попросил он.

— Я сказал, что они мои.

— А до этого?

Уолтер замолчал.

Детектив нажал кнопку воспроизведения. Из динамика раздался голос Уолтера: «Если город выделит деньги, я заберу детей. А если этот белый дурак не отступит, я заставлю его исчезнуть».

Уолтер побледнел.

Он слышал самого себя со стороны.

Я наблюдал, как его пальцы сжимаются в кулаки, а затем медленно разжимаются.

— Это вы записали? — прошептал он.

— Да, — ответил детектив. — Камера у входа работала с самого начала.

Уолтер откинулся на спинку стула.

— Я был пьян.

— Но говорил ясно, — сказал я.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые не было злости. Только страх перед последствиями.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал он. — Они всё равно никогда не будут считать тебя настоящим отцом.

Я встал.

— Это решать не вам.

Через месяц суд временно запретил Уолтеру приближаться к приюту и девочкам. Позже ему предъявили обвинения в подделке документов, угрозах и попытке незаконно завладеть средствами опеки. Он признал вину не сразу. Сначала обвинял всех: Мариан, чиновников, меня, даже девочек, которые, по его словам, «сломали ему жизнь».

Но записи, документы и показания медсестры оказались сильнее его слов.

Директора сняли с должности. Клара помогла восстановить дело Мариан и добиться официального решения: девочек нельзя разлучать, если найдётся семья, готовая принять их вместе.

Через три месяца я подписал последние бумаги.

В тот день я вошёл в комнату приюта и увидел девять пустых кроваток. На одной осталась маленькая жёлтая погремушка с облупившейся ручкой. Я поднял её, и внутри тихо звякнул колокольчик.

Пустая комната оказалась страшнее, чем я ожидал.

Потому что теперь я знал: они действительно станут моими дочерьми. И отступить уже было невозможно.

В доме началась новая жизнь.

Я работал на фабрике по утрам, ремонтировал крыши по выходным и спал урывками. Соседи продолжали шептаться. Один мужчина на рынке плюнул рядом с моими ботинками.

— Посмотрим, как ты запоёшь через год, — сказал он.

Я поднял пакет с детскими яблоками.

— Надеюсь, громко. Девочки любят музыку.

Первые месяцы я путал бутылочки и забывал, кому какая нужна. Однажды ночью сразу все девять начали плакать. Я стоял посреди кухни в одной рубашке, с молоком на плече и пустым взглядом.

— Энн, если ты где-нибудь меня слышишь, — прошептал я, — подскажи хоть что-нибудь.

Ответом был новый крик.

Я включил старый радиоприёмник. Из него зашипела тихая мелодия, и я начал напевать. Не очень хорошо. Скорее ужасно.

Но одна девочка замолчала.

Потом вторая.

Через минуту в доме стало тихо.

Я продолжал петь, пока не уснули все девять.

Так появилась наша первая колыбельная.

Годы проходили быстро и тяжело. Девочки научились ходить почти одновременно, и однажды утром девять маленьких ног забарабанили по коридору. Я проснулся от грохота, выбежал из спальни и увидел, как они несутся ко мне, размахивая руками.

— Папа!

Это слово сказала Лора.

За ней его повторили остальные.

Я сел прямо на пол, потому что ноги перестали держать.

В тот день я впервые заплакал при них и не стал прятать лицо.

Они росли разными.

Тереза любила чинить радиоприёмники. Моника рисовала дома с девятью окнами. Сара была первой в классе по математике. Близнячки, которых мы называли Джойс и Джун, спорили из-за каждого стула. Ава боялась грозы и всегда забиралась ко мне под одеяло.

Я научился заплетать волосы. Сначала косы получались кривыми, и девочки смеялись. Потом одна из них вручила мне самодельную расчёску с выжженными буквами: «Лучшему папе».

Я хранил её в кухонном ящике рядом с медным ключом Энн.

Спустя несколько лет одна из дочерей спросила меня о своей матери.

Мы сидели на веранде в августовский вечер. Цикады стрекотали в траве, а на перилах остывал лимонад.

— Она нас бросила? — спросила Лора.

Я долго молчал.

— Нет. Она боялась, что не успеет защитить вас.

— А ты почему нас взял?

Я посмотрел на девять лиц.

— Потому что однажды услышал, как вы плачете, и понял, что больше не хочу жить в доме, где никто не ждёт моего возвращения.

Лора положила голову мне на плечо.

— Мы всегда ждём.

Это было сильнее любого решения суда.

В 1987 году я открыл небольшую мастерскую по ремонту бытовой техники. Девочки помогали мне после школы. В мастерской пахло горячим металлом, пылью и яблочным мылом, которым они вытирали руки. На стене висела фотография Энн, а рядом — снимок, где девять дочерей стоят вокруг меня в одинаковых жёлтых платьях.

Город постепенно перестал смотреть на нас как на безумие.

Сначала люди приносили вещи.

Потом продукты.

Потом начали приходить за советом.

Через сорок лет девочки стали врачами, учителями, адвокатами, инженерами и музыкантами. Они помогали другим детям, которых пытались разлучить из-за удобства взрослых. Трижды городская газета печатала о нас большие статьи, но я каждый раз отказывался от фотографии на первой полосе.

— Почему? — спрашивала Моника.

— Потому что история не обо мне.

— Папа, ты забрал нас всех.

— Нет, — отвечал я. — Вы забрали меня.

Мне исполнилось семьдесят, когда в почтовом ящике появилось письмо от адвоката Уолтера. Он умер в тюрьме после тяжёлой болезни. Перед смертью просил передать мне одну фразу: «Я всё равно был их отцом».

Я прочитал письмо на кухне, затем сложил его и убрал в мусорное ведро.

Не из злости.

Просто мне больше не нужно было отвечать ему.

Через несколько месяцев девочки устроили мне праздник в старом доме. Они приехали со своими детьми, и в коридоре снова стало тесно и шумно. На стенах висели фотографии, на кухне остывали пироги, а в гостиной кто-то играл на расстроенном пианино.

Лора принесла коробку.

— Мы нашли это на чердаке.

Внутри лежала моя старая рабочая рубашка, та самая, в которой я впервые приехал в приют. На груди всё ещё виднелось пятно от дождя и молочной смеси.

— Ты сохранил её? — спросила Сара.

— Видимо, да.

— Почему?

Я провёл пальцами по грубой ткани.

— В ней я вошёл в вашу жизнь.

Джойс улыбнулась.

— А вышел уже с девятью дочерьми.

Через сорок шесть лет после той дождливой ночи я снова сидел на кухне. За окном падал первый снег. На столе лежала фотография Энн, рядом стояла чашка чая, а в ящике покоилась её медная связка с ключом.

Телефон зазвонил.

Это была Лора.

— Папа, мы хотим открыть новый приют. Для братьев и сестёр, которых пытаются разделить.

— Вам нужна помощь?

— Нам нужен человек, который однажды уже сказал «я заберу их всех».

Я улыбнулся.

— Тогда начинайте без меня. А я догоню.

Вечером я вышел на крыльцо. Снег лёг на ступени, где когда-то стоял мой грузовик, и на старую жестяную табличку, которую я забрал из приюта много лет назад.

Я достал из кармана медный ключ Энн. Он давно уже не открывал ни одну дверь.

Но я всё равно держал его при себе.

Потому что иногда ключ нужен не для того, чтобы войти.

А чтобы помнить, зачем ты остался.