Я пришла во дворец с корзиной хлеба, а когда прикоснулась к спящему принцу, король побледнел и приказал запереть двери

Когда я прикоснулась к руке спящего принца, в королевском замке погасли все свечи, а король приказал запереть двери.

Я пришла туда в половине десятого вечера, промокшая до нитки и по колено в грязи. На ручке моей плетёной корзины болтался маленький медный колокольчик, подаренный бабушкой. Он звенел при каждом шаге, и этот тонкий звук казался мне единственным живым существом в огромном мрачном дворе.

Мне нужно было получить три монеты за доставку хлеба и вернуться домой до того, как река выйдет из берегов. Трёх монет хватило бы нам с бабушкой на два дня. Не на пир. Не на лекарства. Просто на муку, свечи и немного молока.

Стражник у ворот поднял копьё.

— Дальше нельзя.

— Я принесла хлеб для кухни. Вот печать пекаря.

Я протянула ему промокший лист. Ветер вырвал его из моих пальцев и швырнул в лужу.

Стражник выругался, но вдруг ударил гром. Витражи над воротами задрожали.

— Внутрь, — буркнул он. — Переждёшь грозу в коридоре.

Мраморный пол оказался таким холодным, что я почувствовала его даже через тонкие подошвы. Пока я собирала выпавшие буханки, медный колокольчик тихо звякнул. Из-за дальней двери донёсся звук, похожий на слабый удар сердца.

Тук.

Пауза.

Тук.

Я подняла голову.

— Там кто-то есть? — спросила я.

— Тебе показалось, — резко ответил стражник.

Но он не посмотрел на дверь.

В тот момент я поняла, что он боится не грозы.

Дверь была приоткрыта. За ней виднелись тяжёлые чёрные занавеси, а из комнаты тянуло воском, засохшими розами и горькими лекарствами. Я должна была остаться в коридоре. Взять монеты. Уйти.

Вместо этого я вошла.

На огромной кровати лежал юноша. Его кожа была белее простыней, чёрные волосы рассыпались по подушке, а на груди едва заметно поднималась ткань рубашки.

Я знала его лицо по старым гравюрам.

Принц Гаэль, сын короля Аларика. Пятьдесят лет назад он заболел неизвестной болезнью и с тех пор не открыл глаз. В замке побывали сотни лекарей, алхимиков и колдунов. Все ушли, качая головами.

Я подошла ближе.

— Вы меня слышите? — прошептала я.

Ответом была тишина.

Я положила два пальца на его запястье. Кожа оказалась ледяной, но под ней что-то дрогнуло.

Тук.

Сильнее.

Пламя свечей стало голубым. Я отдёрнула руку, однако пальцы Гаэля сомкнулись вокруг моей ладони.

— Что ты сделала? — раздался голос за спиной.

На пороге стоял король Аларик. Он был высок, неподвижен и страшнее любой грозы. Его глаза сияли тёмно-красным, а мокрый плащ оставлял на мраморе длинные чёрные капли.

За ним мгновенно появились лекари и солдаты.

— Я ничего не делала, — сказала я, хотя сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышали все.

Старый доктор Октавио бросился к кровати и приложил ухо к груди принца.

— Пульс усилился, ваше величество.

— Уберите её руку, — прошептала дама Морана.

— Не смейте, — приказал Аларик.

Он смотрел только на меня.

— Прикоснись к нему ещё раз.

— Мне нужно домой. Бабушка ждёт.

— Твоя бабушка подождёт.

— Я не ваша подданная, чтобы вы мной распоряжались.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как дождь стучит по стеклу.

Король медленно наклонил голову.

— Ты гостья, Лара. Но если сейчас уйдёшь, я не знаю, кем станешь для этого замка.

— А если останусь?

— Этого я тоже пока не знаю.

В дверях стражники скрестили копья. На моей корзине снова дрогнул медный колокольчик. Я посмотрела на неподвижное лицо Гаэля и поняла: назад меня уже не выпустят.

Доктор Октавио развернул на столе толстую кожаную папку, и король положил ладонь на её застёжку…

ЧАСТЬ 2

— Не открывайте её, — сказала я.

Моя рука всё ещё лежала в руке Гаэля. Его пальцы были холодными, но уже не безжизненными. Под кожей пульсировала слабая, упрямая сила.

Король Аларик посмотрел на папку.

— Почему?

— Потому что вы сначала должны объяснить, почему я не могу уйти.

Дама Морана усмехнулась. На её шее качнулась подвеска в форме чёрного клыка.

— Деревенская разносчица торгуется с королём.

— Деревенская разносчица принесла то, чего не смогли принести ваши лучшие лекари, — ответила я.

Улыбка Морaны исчезла.

Доктор Октавио поднял глаза от пульса принца.

— Её прикосновение действительно меняет состояние его крови.

— Тогда проверим, — приказал Аларик.

В полночь меня перевели в малую лекарскую комнату. За окном молния осветила башни, а на каменном столе стояли чаши, иглы и сосуды с густой тёмной жидкостью. Я держала корзину на коленях, будто она могла защитить меня. Медный колокольчик звенел от каждого движения.

— Мне не нравится этот звук, — сказала Морана.

— Он напоминает мне, что я пришла сюда по своей воле, — ответила я.

— Ты пришла за монетами.

— Именно. А не за жизнью принца.

Октавио взял мою кровь, затем кровь Гаэля. Когда он смешал капли, жидкость в чаше зашипела и стала почти чёрной.

Доктор побледнел.

— Это не обычная совместимость.

— Что это значит? — спросил Аларик.

— Я пока не знаю.

Из соседней комнаты донёсся крик. Я вскочила.

Гаэль лежал на кровати, выгнувшись от боли. По его шее проступали тёмные линии, будто под кожей двигались тонкие корни.

— Отойдите! — приказал Октавио.

Я не послушалась. Положила ладонь ему на грудь.

Боль исчезла так быстро, что принц обмяк. Его дыхание стало ровным.

Он открыл глаза.

Они были золотистыми, не красными.

— Где я? — спросил он хрипло.

Король шагнул к кровати.

— Гаэль, ты меня слышишь?

— К сожалению, отец, ты всё ещё говоришь слишком громко.

У Аларика дрогнуло лицо. Он коснулся лба сына, словно боялся, что тот исчезнет.

Я впервые увидела в короле не властителя, а отца.

Но радость продлилась недолго. Гаэль снова посмотрел на меня.

— От неё пахнет снегом и печёным яблоком.

— Это мука, — сказала я.

— Нет. Это память.

Он сжал мои пальцы.

— Я слышал тебя все эти годы.

— Что ты слышал?

— Песни. Шаги. Как ты разговаривала с женщиной, которую называла бабушкой. Ты приходила ко мне раньше.

Я отшатнулась.

— Я никогда здесь не была.

Король резко обернулся к Октавио.

— Проверьте архивы.

Пока доктор ушёл, Аларик запер дверь. Морана осталась внутри, скрестив руки.

— Нельзя позволить слухам выйти за стены замка, — сказала она. — Если станет известно, что принц оживает от прикосновения нищенки, знать потребует объяснений.

— Пусть требует, — ответил Гаэль.

— Ты ещё слишком слаб.

— Но уже достаточно жив, чтобы слышать твой страх.

Морана побледнела и вышла.

На рассвете Октавио вернулся с потрёпанным дневником. Кожа на обложке была покрыта трещинами, а страницы пахли дымом.

— Этот дневник принадлежал Серафине, — сказал он. — Женщине, которая наложила проклятие на принца.

— Почему вы искали его только сейчас? — спросила я.

Октавио опустил глаза.

— Потому что король запретил.

Аларик молчал.

Я открыла дневник. На первой странице была нарисована такая же отметина, какая появилась на моей ладони после прикосновения к Гаэлю.

Вечером я порезалась о край разбитого кубка. Капля крови упала на страницу.

Тушь зашевелилась.

Линии поползли, складываясь в новые слова. Король выхватил дневник, но было поздно: последняя строка уже проступила под пальцами Октавио.

— Читайте, — сказала я.

Доктор поднял взгляд.

— Здесь написано, что наследница должна прийти сама. Но имя наследницы стёрто.

Гаэль тихо сказал:

— Моранa знала, что она придёт.

В ту же секунду за дверью раздался топот. Двое солдат ввели мою бабушку. Она была без пальто, с мокрыми волосами и старым медальоном в руке.

Я бросилась к ней.

— Бабушка, что происходит?

Она посмотрела на короля и прошептала:

— Я надеялась, что ты никогда не увидишь этот замок.

Аларик узнал медальон. Лицо его стало серым.

— Откуда он у тебя?

Бабушка сжала его так сильно, что металл впился в кожу.

— Потому что пятьдесят лет назад я уже была здесь. И видела, как началось проклятие…

ЧАСТЬ 3

— Продолжайте, — приказал Аларик.

Бабушка стояла у окна лекарской комнаты, прижимая медальон к груди. За стеклом рассвет окрашивал снег в розовый цвет, а на столе между нами лежал дневник Серафины.

— Меня звали Эльза, — сказала она. — Я была младшей служанкой во дворце. В ту ночь Серафина пришла не убивать принца. Она пришла просить короля остановить войну.

Аларик сжал кулаки.

— Ложь. Она прокляла моего сына.

— Ты приказал сжечь её деревню, — ответила бабушка. — Серафина была последней хранительницей крови, которая могла связывать вампиров с человеческой жизнью. Она отказалась отдавать свою силу твоей армии.

В комнате стало душно, хотя камин давно погас.

— Я был молод, — глухо произнёс Аларик.

— Ты был жесток.

Гаэль попытался сесть. Я поддержала его под плечи. Он был слаб, но в его глазах уже не было прежней пустоты.

— Почему она прокляла меня? — спросил он.

Бабушка посмотрела на него.

— Потому что ты был единственным, кто пытался остановить отца. Серафина связала твоё сердце с её кровью, чтобы ты не умер и не смог жить, пока король не признает правду.

Октавио перелистнул дневник. На чистой странице появились слова, освещённые багровым сиянием моей крови:

Потомок Серафины должен добровольно отдать три капли. Не больше. Не под угрозой. Не ради короны. Ради выбора.

Я смотрела на строчку и слышала, как внутри меня поднимается страх.

— Если я соглашусь, Гаэль проснётся?

— Если ты согласишься, — ответил Октавио, — проклятие разрушится. Если тебя заставят, его сердце остановится навсегда.

Морана, стоявшая у двери, рассмеялась.

— Как трогательно. Нищенка получила право решать судьбу королевства.

— Не трогайте её, — сказал Гаэль.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я понимаю, что ты прячешь.

Морана резко повернулась к королю.

— Ваш сын болен. Его разум спутан. Нельзя слушать человека, который пятьдесят лет лежал в гробу.

— Я не в гробу, — холодно ответил Гаэль. — Но ты очень старалась сделать его похожим на него.

Аларик посмотрел на Морану.

— Что он имеет в виду?

Она молчала.

Я вспомнила слова Гаэля: я слышал тебя все эти годы. Потом поняла, почему он знал голос Мораны. Она приходила к его постели, когда думала, что он не может слышать.

— Она говорила, что после вашей смерти корона достанется ей через брак с принцем, — сказала я.

Морана шагнула ко мне.

— Осторожнее.

— Она говорила, что не даст вам проснуться до тех пор, пока король не подпишет брачный договор, — продолжила я. — И что лекарство уже приготовлено.

Октавио поднял голову.

— Откуда ты знаешь?

— Гаэль слышал её.

Принц кивнул.

— Каждый месяц она приносила мне настой. Он не лечил. Он удерживал проклятие.

Лицо Мораны исказилось.

— Ты ничего не докажешь.

Бабушка раскрыла медальон. Внутри оказался крошечный кристалл, похожий на застывшую каплю росы.

— Я спрятала это пятьдесят лет назад. Он записывает голос того, кто держит его в руке.

Она нажала на выступ.

Из медальона раздался голос Мораны:

— Пусть мальчик спит. Пока он не проснётся, король будет подписывать всё, что я положу перед ним.

Морана отступила.

Аларик медленно повернулся к ней.

— Ты отравляла моего сына.

— Я спасала королевство!

— Ты спасала власть.

Я сама не заметила, как взяла иглу. Три капли крови упали на ладонь Гаэля.

Он вскрикнул. Чёрные линии вспыхнули и рассыпались светом. Комната содрогнулась, окна распахнулись, а над замком ударил гром.

Гаэль вдохнул полной грудью и впервые встал на ноги.

Но в этот момент с башни донёсся тревожный колокол. В замок ворвались вооружённые люди.

Октавио выглянул в коридор и вернулся белым как мел.

— Это не люди Мораны. На воротах армия соседнего княжества. Кто-то уже сообщил им, что проклятие снято…