ЧАСТЬ 4

— Кто? — спросил я.

Рауль не ответил сразу.

В коридоре Маурисио перестал сопротивляться. Следователь защёлкнул наручники, а Селеста медленно сползла по стене, прижимая ладонь к груди.

— Назови его, — повторил я.

Рауль открыл папку.

— Виктор Васкес.

Я не сразу понял услышанное.

— Моего отца похоронили семь лет назад.

— Именно поэтому я попросил клинику перепроверить платёж. Операцию оплатил не умерший Виктор, а человек, который использовал его старый счёт. Но деньги пришли из фонда, созданного твоим отцом перед смертью.

Элена прикрыла рот.

— Значит, он жив?

— Нет, — сказал Рауль. — Но он оставил после себя сеть людей, которые всё это время управляли активами. Маурисио был не главным. Он получил приказ довести дело до конца, когда стало ясно, что Дамиан выживет.

Селеста подняла голову.

— Вы врёте.

Рауль повернул к ней лист.

— Вот ваша переписка с управляющим фондом. А вот перевод на счёт пилота. И вот запись, где Маурисио объясняет, что после смерти Дамиана контроль перейдёт не вам, а человеку, которого вы ни разу не видели.

— Я должна была получить компанию! — закричала Селеста. — Мне обещали, что я стану владелицей!

— Тебе обещали, — тихо сказал я, — потому что ты была удобной.

Она посмотрела на меня, и впервые в её лице не осталось ни злости, ни притворства.

Только страх.

Следователи увели Маурисио. Перед дверью он остановился.

— Дамиан, ты ничего не понимаешь. Если я заговорю, тебе станет ещё хуже.

— Хуже уже было.

— Ты думаешь, победил?

Я посмотрел на его наручники.

— Нет. Я просто перестал помогать тебе проигрывать.

Селесту задержали через час, когда выяснилось, что она пыталась уехать из города. Рауль заблокировал счета, а суд назначил временное управление компанией. Для меня начались недели звонков, допросов и документов.

Но первым позвонил не следователь.

Позвонил пилот.

Армандо Руис плакал и говорил, что его заставили подписать признание в аварии. Его брату угрожали, а деньги переводили через фирму, зарегистрированную на имя Селесты.

— Я не хотел никого убивать, — повторял он.

— Тогда скажите правду, — ответил я. — Пока ещё можете.

Через два дня Рауль привёз в мой дом аппаратуру. На стене кабинета включили запись разговора Маурисио и Селесты. Я слушал её вместе с ними, уже без помех, громко, в присутствии следователей.

— После полёта он исчезнет, — говорил Маурисио.

— А если он останется жив?

— Тогда сделаем так, чтобы никто не поверил его словам.

Я услышал собственную историю со стороны.

Не человека, которого любили.

Не хозяина компании.

А препятствия, которое собирались убрать.

Селеста отвернулась.

— Выключите это.

— Нет, — сказал я. — Пусть звучит.

На суде адвокат Маурисио попытался заявить, что запись незаконна. Но банковские переводы, камера у порта, показания Армандо и поддельные доверенности сложились в одну цепь.

Маурисио признал заказ на нападение.

Селеста признала, что знала о плане.

Оба получили реальные сроки. Сеть моего отца раскрыли позже: Виктор много лет отмывал деньги через порт, а Маурисио после его смерти решил забрать систему себе. Я понял, что мой отец не был жертвой болезни, как мне говорили. Его убили люди, которых он сам когда-то нанял.

Я не почувствовал удовлетворения.

Только усталость.

В доме после ареста стало непривычно тихо. Я открыл комнату Селесты. На туалетном столике лежала одна фотография: мы стояли на причале в день помолвки. Она улыбалась, а я держал в руке тот самый латунный маяк.

Я забрал фотографию и больше ничего.

Её шкаф опустел за один вечер.

Через три месяца я переехал в небольшой дом в Пуэрто-Эскондидо. Реабилитация продолжалась каждое утро. Я учился пересаживаться с кресла на кровать, потом вставать у поручня, потом делать два шага между брусьями.

На работу я вернулся не в кабинет директора, а в учебный центр при порту. Я помогал молодым морякам разбираться в договорах, чтобы никто не подписывал бумаги, которых не понимает.

Элена стала руководить домом и смеялась, когда я пытался сам приготовить кофе.

— Вы снова пролили всё на стол.

— Зато сам.

— Тогда проливайте дальше.

По воскресеньям приезжал Томас — сын Элены. Ему было девять лет, и он не смотрел на моё кресло с жалостью. Он смотрел на него как на машину.

— Дамиан, а ты когда-нибудь сможешь ездить быстрее меня?

— Если ты перестанешь жульничать.

— Я не жульничаю. Я заранее побеждаю.

В первый день зимы он нарисовал для меня маяк. Кривой, жёлтый, с огромным красным лучом.

— Чтобы ты не заблудился, — объяснил он.

Я прикрепил рисунок над письменным столом.

Через месяц пришло письмо от Селесты. Его передал адвокат.