ЧАСТЬ 4 — Я рожала одна, пока муж праздновал день рождения матери, но через три дня его лицо изменилось при виде ребёнка

ЧАСТЬ 4

Я перечитала сообщение дважды.

Потом показала его отцу.

Гидеон не вздрогнул. Только снял очки и положил их на край стола.

— Ты знаешь, кто это?

— Нет.

— Тогда ты не поедешь одна.

— Если это связано с Роуэном, я должна услышать.

— Услышишь. Но не позволишь неизвестному человеку снова управлять твоим страхом.

Через десять минут Гидеон позвонил своему адвокату. Тот приехал ещё до рассвета, с мокрым зонтом и папкой под мышкой.

— Мы подаём заявление о подделке подписи, попытке незаконного доступа к фонду и угрозах, — сказал он.

— А если Роуэн успеет вывести деньги?

— Уже не успеет. Счета заморожены.

Телефон зазвонил снова.

На этот раз звонил Роуэн.

Я ответила.

— Фиби, я могу всё объяснить.

— Объясняй.

— Мосс допустил ошибку. Селина просто хотела помочь. Ты неправильно поняла разговор.

— Я слышала твою запись.

Он замолчал.

— Какую запись?

— Ту, где ты говоришь, что я подпишу всё, что ты положишь передо мной.

Я включила воспроизведение и поднесла телефон к микрофону. В кабинете снова прозвучал его голос.

«Она подпишет всё, что я положу перед ней. Главное — убедить её, что это документы для ребёнка».

Роуэн слушал молча.

Я впервые слышала его не как мужа, который спорит со мной на кухне, не как человека, который устало вздыхает после моих вопросов, а как постороннего мужчину, планирующего украсть у женщины её жизнь.

— Это не я, — прошептал он.

— Твой голос.

— Меня выманили.

— Ты сам говорил.

— Я был зол.

— Ты был уверен, что я не услышу.

Он начал плакать. Не так, как плакал я после его слов в родильном отделении. Он плакал от страха, потому что впервые понял: привычные объяснения больше не работают.

— Дай мне увидеть Лео.

— После решения службы защиты детей.

— Ты не можешь отнять у меня сына.

— Я ничего у тебя не отнимала. Я больше не позволяю тебе забирать.

После этого адвокат Роуэна отказался представлять его. Он отправил письмо, в котором сообщил, что не будет участвовать в попытках скрыть активы и вводить суд в заблуждение. Селина звонила мне двадцать три раза за один день.

Сначала она кричала.

— Ты разрушила семью!

Потом плакала.

— Роуэн просто запутался.

Я ответила только один раз.

— Я тоже была запутана. Два года. Но теперь нет.

Полиция приехала в дом Хейлов во вторник утром. Роуэн стоял у кухонного острова, держал в руке бокал и пытался выглядеть хозяином положения.

— Это семейный спор, — сказал он.

Следователь положил на стол распечатку его переписки с Моссом.

— Семейные споры не включают подделку подписей и вывод денег через фиктивные счета.

Роуэн посмотрел на меня.

— Ты всё это подготовила заранее?

— Нет.

— Тогда почему у тебя столько доказательств?

Я вспомнила ночи, когда проверяла отчёты после его ухода в кабинет. Вспомнила странные платежи, повторяющиеся суммы и дату, когда он впервые попросил мой паспорт.

— Потому что я бухгалтер, Роуэн. Я замечаю то, что другие надеются спрятать.

Его руки задрожали.

На столе лежал мой деревянный маяк. Я нашла его в кармане сумки, когда собирала вещи из спальни.

В спальне почти ничего не осталось.

Роуэн вынес мои книги, фотографии и детскую кроватку в гостиную, словно хотел показать, что может передвигать мою жизнь по своему усмотрению. На стене осталась светлая прямоугольная полоса там, где висела фотография моей матери.

Я сняла фотографию и забрала её.

В пустой комнате было слышно, как капает вода из крана.

Через три недели состоялось первое заседание по вопросам опеки. Я пришла с адвокатом, Гидеоном и Лео на руках. Роуэн пришёл один.

Он не смотрел на меня.

Суд временно запретил ему приближаться к дому и распорядился проводить встречи с сыном только под наблюдением специалиста. Следствие по финансовым нарушениям продолжилось. Селина признала, что знала о переводах, и согласилась сотрудничать, чтобы не стать соучастницей.

Я не чувствовала триумфа.

Я чувствовала тишину.

Через два месяца мы переехали в небольшой дом у реки. Он был не таким роскошным, как дом Хейлов, зато утром в кухню падал настоящий солнечный свет. Я устроилась консультантом в независимую компанию, которая проверяла благотворительные фонды. В первый рабочий день Лео уснул у меня на руках, пока я разбирала отчёт о подозрительных расходах.

— Мама, смотри, — сказал он однажды утром, когда научился уверенно держать карандаш.

На листе был нарисован жёлтый круг, две неровные линии и маленький дом.

— Это что?

— Маяк. Он светит тебе, когда темно.

Я прижала рисунок к груди.

— Теперь светишь ты.

Зима пришла в конце ноября. Первый снег лёг на перила, на крышу и на подоконник детской. Я заварила чай, включила свет и увидела новое сообщение от Роуэна.

«Я изменился. Дай мне шанс. Я могу быть хорошим отцом, если ты перестанешь настраивать Лео против меня».

Я долго смотрела на экран.

Потом написала:

«Я никогда не настраивала его против тебя. Я просто больше не буду объяснять ему, почему тебя нет».

И заблокировала номер.

Гидеон приехал вечером. Он принёс деревянную полку для детской и долго возился с креплениями, хотя мог вызвать мастера.

— Ты мог попросить кого-нибудь сделать это, — сказала я.

— Мог.

— Почему не попросил?

Он затянул последний винт и посмотрел на меня.

— Потому что хочу, чтобы у тебя наконец была семья, которая приходит сама.

Лео спал в соседней комнате. На стене рядом с его кроваткой висел рисунок маяка. Под ним стояла фотография моей матери, а на полке лежал тот самый деревянный брелок, потёртый и тёплый от моих пальцев.

Я взяла его в руку.

Когда-то я держалась за него, чтобы пережить страх.

Теперь держала просто так.

За окном падал снег, и маленький дом наполнялся ровным дыханием ребёнка.

Маяк больше не показывал мне путь.

Он уже светил изнутри.