ЧАСТЬ 4

— Господин Моретти? — повторила женщина в телефоне. — Вы меня слышите?

Я сжал аппарат так сильно, что пластик хрустнул под пальцами.

— Говорите.

— Меня зовут Мария Беллини. Я заведую архивом детской клиники Святого Марка. Три года назад ваша дочь проходила у нас обследование.

— Изабелла погибла в аварии.

— Я знаю. Но перед поездкой ей сделали дополнительное исследование. Витторио приходил сегодня вечером и требовал оригиналы.

— Что за исследование?

На другом конце повисла пауза.

— Вам лучше приехать лично. И привезите женщину по имени Елена.

Я посмотрел на неё. Елена стояла возле кроватки, прижимая Ливию к груди. Девочка держала кролика за единственное ухо.

— Мы будем через сорок минут.

— Не приезжайте один, — предупредила врач. — И никому не сообщайте о документах.

Связь оборвалась.

Витторио уже увозили через нижний холл. Он успел обернуться. Его лицо было спокойным, почти надменным.

— Ты всё равно ничего не изменишь, — сказал он.

Я спустился на две ступени.

— Посмотрим.

— Ты думаешь, запись что-то значит? Она могла быть смонтирована.

— А твои слова тоже смонтированы?

Он впервые опустил глаза.

В машине до клиники никто не говорил. Елена сидела с Ливией сзади, укрыв её пледом. Я смотрел в окно на пустые улицы и впервые за три года не считал шаги, которые не сделал.

У архива нас встретила невысокая женщина в белом халате. На её груди висел пластиковый пропуск, а на запястье — тонкая резинка для волос.

— Я сохранила копию, потому что оригинал исчез, — сказала Мария. — Ваша дочь была не просто пациенткой. У неё обнаружили редкое заболевание сердца. Врачи рекомендовали немедленную операцию.

Я почувствовал, как пол уходит из-под ног.

— Почему мне не сказали?

— Сообщение отправили вашему секретарю. Через несколько часов оно было отменено.

Елена прошептала:

— Витторио.

Мария кивнула.

— Он звонил в клинику от имени вашей семьи. Сказал, что вы отказались от операции и не хотите, чтобы вам мешали перед деловой поездкой.

Я вспомнил тот день. Витторио стоял у меня в кабинете и говорил, что Клара истерит, что Изабелла просто устала, что поездку нельзя отменять. Я поверил ему.

Не потому, что не любил дочь.

Потому что слишком долго думал, будто контроль способен защитить тех, кого я люблю.

Мария положила на стол тонкую папку.

— Есть ещё запись разговора. Она была сделана по правилам клиники.

Динамик зашипел.

Голос Витторио прозвучал отчётливо:

— Отмените вызов отцу. Если операция нужна, она подождёт до понедельника.

— Ребёнок может не дожить до понедельника, — отвечал врач.

— Тогда это будет выглядеть как несчастный случай.

Елена закрыла рот ладонью.

Я не двигался.

Мария остановила запись.

— Ваша дочь всё же услышала разговор. Она попросила медсестру передать вам рисунок.

Она достала из папки сложенный лист. На нём Изабелла нарисовала дом, солнце и четырёх человечков. У одного в руке был кролик с одним ухом.

Внизу детским почерком было написано: «Папа, я подожду тебя».

У меня задрожали колени.

Ливия подошла и взяла меня за руку.

— Она ждала, потому что ты должен был прийти.

Я впервые заплакал при посторонних.

Не громко. Просто перестал дышать ровно.

В тот же вечер адвокат Витторио позвонил мне семь раз. На восьмой я ответил.

— Доминик, мы можем договориться.

— Нет.

— Если ты передашь запись, пострадаешь и сам.

— Я знаю.

— Твоя организация развалится.

— Пусть развалится то, что держалось на страхе.

— Ты потеряешь всё.

Я посмотрел на Ливию, которая сидела в коридоре клиники и рисовала на обратной стороне старого бланка.

— Нет. Я уже потерял всё, когда решил, что молчание спасает семью.

На следующий день следователи пришли в особняк. Они забрали записи, документы, банковские выписки и музыкальную шкатулку. Витторио задержали у частного аэродрома, когда он пытался улететь с поддельным паспортом.

Я не присутствовал при его допросе.

Но через неделю меня пригласили в комнату для прослушивания. Следователь включил запись, где Витторио говорил о тормозах, о клинике и о том, что смерть Изабеллы должна выглядеть случайностью.

Я сидел напротив динамика.

Сначала мне казалось, что я слышу голос чудовища.

Потом я узнал интонацию.

Это был голос моего брата. Человека, которому я доверял ключи от дома, счета и жизнь семьи.

— Вы хотите сделать перерыв? — спросил следователь.

— Нет.

— Уверены?

— Я три года делал перерывы. Достаточно.

Витторио получил восемнадцать лет за организацию убийства, подлог документов и финансовые преступления. Механик пошёл на сделку со следствием и подтвердил всё. Адвокат отказался представлять брата после того, как обнаружил, что тот подделал доверенность и вывел деньги даже из собственного фонда защиты.

Я не радовался приговору.

Когда мне сообщили о нём, я стоял в комнате Изабеллы и держал в руках её рисунок.

Комната больше не была мавзолеем.

Я снял белые покрывала с мебели. Открыл шторы. Вынес засохшие цветы. На подоконнике осталась только маленькая деревянная шкатулка без крышки.

Но пустота всё равно больно ударила.

На стене светлел прямоугольник, где раньше висела фотография Клары. Я снял её сам, потому что больше не хотел, чтобы память была музейным экспонатом.

Елена стояла в дверях.

— Вам помочь?

— Нет. Сегодня я сам.

— Ливия спрашивает, можно ли ей оставить здесь свои рисунки.

Я улыбнулся впервые за долгое время.

— Можно. Только не все сразу. Иначе Изабелла будет ревновать.

Через два месяца я продал особняк. Не из-за денег. Мне просто больше не нужен был дом, в котором каждый коридор превращался в наказание.

Мы с Еленой и Ливией переехали в небольшой город у моря. Я открыл мастерскую по ремонту лодок. Первые недели мне было странно просыпаться до рассвета и не слышать охрану за дверью.

Ещё страннее было не ходить по ночам.

Иногда я просыпался в три часа и автоматически ставил ноги на пол. Потом слышал море, дыхание Ливии в соседней комнате и снова ложился.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Ливия вбежала на кухню в жёлтых резиновых сапогах, хотя мы просили её оставить их у двери.

— Доминик, смотри!

Она протянула мне рисунок. На нём были море, маленький дом и два кролика. Один с двумя ушами, другой — с одним.

— Это кто? — спросил я.

— Изабелла и мой Кролик.

— А я где?

Ливия задумалась и пририсовала к дому крошечного человека.

— Ты внутри. Раньше ты всё время был снаружи.

Я отвернулся к окну, чтобы она не увидела, как у меня дрогнуло лицо.

Через несколько недель пришло сообщение от Витторио. Его передал адвокат.

«Я готов рассказать тебе всю правду, если ты приедешь. Мы всё ещё братья».

Я прочитал его дважды.

Потом ответил:

«Правду ты уже рассказал. Теперь живи с ней сам».

Больше я не писал.

Весной Ливия попросила разрешения посадить цветы возле мастерской. Она выбрала фиолетовые ирисы и подписала каждый деревянной палочкой, чтобы не перепутать.

Я помогал ей копать землю. На пальцах осталась тёмная почва, под ногтями — тонкие корешки.

— Ты больше не ходишь ночью, — сказала она.

— Иногда хожу.

— Но не до утра.

— Нет.

— Почему?

Я посмотрел на её кролика. Одно ухо всё ещё держалось на неровных стежках, но теперь рядом появились новые — красные, аккуратные. Ливия сама перешила игрушку, потратив на это целый вечер.

— Потому что теперь я знаю, куда возвращаться.

Она кивнула, будто это был самый простой ответ в мире.

В тот вечер мы сидели на веранде. Море темнело, ветер шевелил занавеску, а на столе стояла чашка чая с запахом лаванды.

Ливия положила кролика рядом со мной.

— Он больше не боится?

— Нет.

— И ты?

Я взял игрушку и осторожно провёл пальцем по зашитому уху.

— Я тоже учусь.

Впервые за тысячу девяносто шесть ночей я не встал, когда часы пробили три.

Кролик остался на подоконнике.

И дом наконец затих.