ЧАСТЬ 4 — Я приехала к беременной сестре и увидела, чем её кормят, но после одного вопроса свекровь резко побледнела

ЧАСТЬ 4

— Ещё три дня без воды — и она подпишет всё, что я положу перед ней…

Запись оборвалась.

Никто не шевелился.

Даже капельница будто стала капать тише.

Хавьер смотрел на телефон, словно надеялся, что услышанное сейчас исчезнет само.

— Это… не может быть, — прошептал он.

— Вы сами слышали свой голос, — сказал следователь. — Точнее, голос вашей матери. Запись сделана камерой на кухне. Она включалась по движению.

Эльвира резко потянулась к двери.

— Я ухожу.

В коридоре появились двое сотрудников полиции. Один встал у выхода, второй спокойно попросил её не приближаться к лестнице.

— Гражданка Эльвира Салас, вам нужно проехать для дачи объяснений.

— Я ничего не сделала!

— Тогда вам нечего бояться.

Хавьер вскочил.

— Мама, скажи им, что ты просто хотела помочь.

Она повернулась к нему.

— Ты позволишь им унизить меня?

Он открыл рот, но не ответил.

Это был первый раз, когда Хавьер не бросился её спасать.

Эльвира посмотрела на него с яростью, будто он предал её, а не наоборот.

— Ты был бы никем без меня.

— Возможно, — тихо сказал он. — Но я не хочу быть таким человеком.

Полицейские вывели её из палаты.

Через час пришёл адвокат, которого вызвал отец. Он внимательно просмотрел проект доверенности, фотографии, медицинские заключения и записи из камеры.

— Документ не подписан, значит, имущество пока не передано, — сказал он. — Но здесь есть подделанные копии и попытка оформить сделку без ведома Даниэлы. Это уже серьёзно.

— Я не буду её защищать, — сказал Хавьер.

Адвокат снял очки.

— Вы не обязаны защищать мать. Но обязаны отвечать на вопросы следствия. И ещё кое-что: ваш нотариус сообщил, что Эльвира приходила к нему одна, представлялась вашей законной представительницей и пыталась ускорить оформление.

Хавьер побледнел ещё сильнее.

Вечером следователь включил полную запись в маленькой комнате для бесед. Мы сидели вокруг стола: я, Даниэла, родители и Хавьер.

На экране появилась кухня. Эльвира стояла у плиты, а Даниэла сидела на стуле, прижимая ладонь к животу.

— Убери телефон, — говорила Эльвира. — Тебе нельзя разговаривать с матерью.

— Я хочу позвонить Марине.

— Марина только настроит тебя против семьи.

— Мне нужна вода.

— После шести нельзя.

— Мне плохо.

— Подпишешь бумаги — станет легче.

Потом в кадре появился Хавьер. Он пришёл раньше, чем обычно, и спросил, поела ли жена. Эльвира ответила, что Даниэла капризничает и снова всё выдумывает.

Хавьер на записи рассмеялся.

— Потерпи, Дани. Мама знает, что делает.

Сейчас он услышал собственный смех со стороны и закрыл лицо руками.

— Я сказал это сам…

— Да, — ответила Даниэла. — Сам.

Он долго молчал.

— Я виноват.

— Ты не готовил еду, — сказала она. — Но ты видел, что я худею. Видел, что я боюсь. Просто тебе было удобнее верить матери.

Следствие продолжалось несколько недель. Эльвире предъявили обвинение в причинении вреда здоровью, принуждении к сделке и попытке завладеть чужим имуществом. Нотариус передал полиции переписку и признал, что заподозрил неладное ещё до нашего приезда, но испугался потерять лицензию.

Хавьер не оказался невиновным свидетелем. После проверки выяснилось, что он несколько месяцев переводил матери деньги и подписывал бумаги, не читая их. Он не знал всех деталей, но слишком часто выбирал не знать.

Даниэла подала на развод.

В день, когда она забрала вещи из дома, спальня выглядела пустой. На подоконнике осталась только фотография их свадьбы, перевёрнутая лицом к стене.

Я открыла кухонный шкаф и увидела маленький термос с облупившимся жёлтым лимоном. Эльвира, видимо, не заметила его в день нашего отъезда.

Даниэла взяла термос обеими руками.

— Ты всё-таки привезла мне воду.

— Я привезла её слишком поздно.

— Но всё же привезла.

Через три месяца Даниэла уже жила у родителей. Она поправилась, снова смеялась и каждое утро сама выбирала, что будет есть. Ребёнок развивался нормально. Врач разрешил ей гулять, и мы ходили в парк возле дома, медленно, останавливаясь у каждой скамейки.

Хавьер звонил сначала каждый день.

— Я хочу увидеть тебя.

— Пока нет.

— Я изменился.

— Изменения не доказывают звонки. Их доказывает время.

Потом он стал писать реже. Однажды прислал длинное сообщение, в котором просил забрать заявление и уверял, что мать всё сделала из страха за него.

Даниэла прочитала его молча.

— Ты хочешь ответить? — спросила я.

Она посмотрела на рисунок, который лежал рядом с тарелкой. На нём были она, малыш и мы с родителями. У всех получились огромные ладони.

— Да.

Она написала: «Я не буду возвращаться туда, где мою жизнь называли капризом. Забери свои вещи через адвоката. Больше не приезжай без предупреждения».

И заблокировала номер.

Через несколько месяцев родился мальчик. Даниэла назвала его Матео. В первый день дома она поставила рядом с кроваткой тот самый термос с лимоном. Теперь в нём была тёплая вода для неё, а рядом лежала маленькая детская кружка.

На улице выпал первый снег. Даниэла стояла у окна, прижимая ребёнка к груди, и смотрела, как белые хлопья исчезают на стекле.

— Мам, а почему этот лимон облупился? — спросил Матео, когда научился говорить.

Даниэла улыбнулась.

— Потому что он пережил то, что должен был пережить.

Я налила ей воды.

Она сделала глоток, потом второй.

И впервые никто не считал их за неё.

Термос с жёлтым лимоном стоял на солнце.

В доме больше никто не боялся пить.