ЧАСТЬ 4

Мейсон не успел договорить, как в коридоре раздался крик.

— Уберите руки! Я имею право позвонить адвокату!

Это был Джулиан.

Анна Рид мгновенно выключила громкую связь и передала телефон другому полицейскому.

— Заблокируйте все выходы, — приказала она. — Никому не звонить из здания.

— Он может предупредить сообщника, — сказал Мейсон.

— Уже предупредил, — ответила Анна. — Теперь нам нужно понять, кому.

В соседней комнате Джулиан метался у стола. Его мокрые волосы высохли неровными прядями, а на белой рубашке темнели пятна речной воды.

— Я требую адвоката, — повторял он. — Вы не можете держать меня здесь.

— Можете присесть, — спокойно сказала Анна.

— Моя жена погибла. Я имею право знать, что происходит!

Я вошла в комнату вместе с Мейсоном.

Джулиан замолчал.

На его лице сначала появилась надежда, потом она медленно исчезла.

— Валери…

— Ты ведь думал, что я утонула.

— Я не знал, что ты выбралась.

— Ты не пытался меня спасать.

— Машина уже уходила под воду.

— Ты сказал, что мне слишком поздно выбираться.

Он открыл рот, но не нашел ответа.

Анна положила на стол пакет с диктофоном.

— Мы прослушали запись. Ваш голос отчетливо слышен.

— Это вырвано из контекста.

— В каком контексте муж оставляет жену в машине, связанную проволокой?

Джулиан посмотрел на меня.

— Я хотел, чтобы ты подписала бумаги. Я не собирался убивать тебя.

— Но проволока была уже закреплена.

Он побледнел.

— Это сделала Хлоя.

В дверях появилась Хлоя. Она плакала, размазывая тушь по щекам.

— Не смей! — закричала она. — Ты сказал, что все пройдет без крови!

Джулиан отвернулся.

И тогда Анна включила запись разговора с берега. Ветер трещал в динамике, но каждое слово было слышно.

«Вода унесет машину глубже».

«А если она выбралась?»

«Она не выбралась».

Джулиан слушал собственный голос, будто его произносил незнакомец. Его пальцы сжались на краю стола.

— Вы записывали нас? — прошептала Хлоя.

— Мейсон записал, — сказала я.

Брат сделал шаг вперед.

— А теперь мы найдем последнюю страницу.

Анна уже получила ордер на обыск маячной мастерской. Через час полицейские нашли под прогнившим полом металлический сейф. Внутри лежали бухгалтерские книги, старые фотографии и письмо отца.

Последняя страница была не просто доказательством хищений. На ней отец назвал имя человека, который подделал тормозной отчет после аварии.

Это был Ричард Коул, бывший финансовый директор верфи и нынешний председатель совета, которому Джулиан тайно обещал контрольный пакет.

Ричард попытался уехать из штата той же ночью, но его задержали на вокзале. Хлоя заключила соглашение со следствием и призналась во всем: в поддельной доверенности, в таблетках, в проволоке и в том, что именно она передала Джулиану расписание моих поездок.

Джулиан отказался подписывать признание.

Но отказ уже ничего не менял.

Через два дня его адвокат позвонил мне.

— Ваш муж готов обсудить мирное соглашение, — сказал он.

— Он хочет вернуть верфь?

— Он хочет избежать худшего.

— Тогда пусть впервые сам отвечает за свои решения.

Адвокат долго молчал.

— Вы понимаете, что дело может затянуться на годы?

— Я ждала правды пятнадцать лет. Несколько месяцев меня не напугают.

Джулиан услышал эту фразу в комнате для свиданий. Он сидел напротив меня за стеклом, без дорогих часов и без привычной уверенной улыбки.

— Я любил тебя, — сказал он по телефону.

— Нет.

— Ты не можешь так просто вычеркнуть три года.

— Я не вычеркиваю. Я вспоминаю их правильно.

Он опустил голову.

— Хлоя солгала мне.

— Ты поверил ей, потому что хотел поверить.

— Я мог все исправить.

— Ты уже пытался исправить это. В тот вечер. Ты выбрал берег.

Он поднял глаза.

Я впервые услышала его слова со стороны и поняла, что больше не обязана объяснять ему очевидное.

После обыска мы вернулись в дом. Я открыла дверь в комнату Мейсона. Там все было так, как он оставил: подъемник у кровати, стопка медицинских журналов, коляска возле окна и маленькая латунная пряжка на прикроватной тумбе.

Он снял ее перед сном и забыл убрать.

Я взяла пряжку в ладонь.

Пятнадцать лет она была частью его притворства, частью моей жалости и частью нашего страха.

Теперь она просто лежала на пустой тумбе.

Мейсон вошел и остановился в дверях.

— Ты злишься?

— Да.

Он кивнул.

— Имеешь право.

— Но ты спас меня.

— Это не отменяет того, что я лгал.

— А моя ложь? Я ведь тоже не заметила, что человек рядом со мной хотел забрать все.

Мейсон сел на край кровати.

— Мы оба пытались защитить друг друга. Просто слишком долго молчали.

Я положила пряжку ему на ладонь.

— Больше не прячься за ней.

— Не буду.

Через три недели верфь временно перешла под управление независимой комиссии. Бухгалтеры нашли еще десятки переводов, а суд заморозил счета Джулиана и Ричарда. Хлоя уехала к тетке в другой город и должна была давать показания.

Я не радовалась их падению.

Мне просто впервые не нужно было спасать людей от последствий их собственных решений.

Мы с Мейсоном переехали в небольшой дом у реки, подальше от шоссе. Он начал ходить на открытом воздухе, сначала держась за перила, потом с тростью.

Каждый шаг давался ему тяжело.

Каждый шаг был настоящим.

Я вернулась на верфь и стала заниматься не только счетами, но и восстановлением старых буксиров. По утрам пахло смолой, горячим металлом и кофе из автомата. Рабочие перестали говорить со мной шепотом.

В декабре выпал первый снег.

Мейсон стоял у окна, а его пятилетняя дочь Эмма рисовала на кухонном столе. Она нарисовала синюю воду, красную лодку и двух человечков, державшихся за руки.

— Это ты и дядя Мейсон? — спросила я.

— Нет, — сказала она серьезно. — Это вы оба, когда больше никого не боитесь.

Я отвернулась к чайнику, потому что глаза защипало.

В тот же вечер пришло сообщение от Джулиана.

«Я получил условный срок за признание и хочу поговорить. Дай мне один шанс. Я знаю, где мы ошиблись».

Я перечитала его дважды.

Потом ответила:

«Ты знаешь, где сделал выбор. Я больше не буду жить там».

И заблокировала номер.

Ночью я вышла на крыльцо. Снег ложился на перила, на ступени и на пустой почтовый ящик. В кармане пальто лежала латунная пряжка Мейсона.

Он отдал ее мне после того, как впервые прошел через комнату без поддержки.

— Оставь себе, — сказал он. — Пусть напоминает не о лжи, а о том, что мы все-таки выбрались.