ЧАСТЬ 4 — Я попросил дочь пригласить мою жену на свадьбу, но после её спокойного ответа даже жених перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

— И у вас есть десять минут, чтобы решить, кого вы готовы потерять…

Я включил громкую связь.

В квартире пахло остывшим бульоном, лекарствами и мокрым снегом, который таял на коврике у двери. Марина стояла возле окна, прижав ладонь к стеклу. Настя не двигалась. Только Глеб смотрел на меня так, будто уже понял: сейчас решится не вопрос о квартире.

— Кто вы? — спросил я.

— Человек, который может отправить запись в полицию до полуночи.

— Представьтесь.

— Вам это не поможет.

Ирина Сергеевна забрала у меня телефон.

— А вот нам поможет. Разговор записывается.

На другом конце повисла пауза.

Потом связь оборвалась.

Марина резко повернулась.

— Ты не понимаешь, что делаешь! Если они начнут проверку, Настю обвинят в подделке документов.

— Почему ты так уверена, что обвинят именно её?

Она открыла рот, но не нашла ответа.

Ирина Сергеевна положила на стол карту памяти.

— Потому что человек на телефоне — посредник, через которого Марина оформляла документы. Он уже пытается переложить вину.

— Вы ничего не знаете о моей семье, — сказала Марина.

— Зато знаю о семи переводах на счета вашей студии и о двух подписях, которые были сделаны одним и тем же человеком.

Марина шагнула к двери.

Глеб преградил ей путь.

— Уберите руки, — прошипела она.

— Я вас не трогаю.

— Виктор, скажи им, чтобы они ушли!

Я посмотрел на женщину, ради которой два года отталкивал собственную дочь. Вспомнил, как Настя стояла у моей больничной койки, меняла компресс и поила меня из чашки. Вспомнил пустую квартиру утром и записку на холодильнике.

— Останьтесь, — сказал я Ирине Сергеевне.

Марина побледнела.

— Ты выбрал её?

— Я выбрал перестать лгать себе.

Через двадцать минут в квартире появились сотрудники полиции. Марина пыталась говорить громко, обвинять Настю, требовать адвоката, но каждый новый крик звучал слабее предыдущего.

Её адвокат приехал через час. Он просмотрел документы, прослушал начало записи и отказался подписывать объяснения.

— Я не буду вести дело, если вы продолжите скрывать переводы, — сказал он.

— Вы обязаны меня защищать!

— Я обязан не участвовать в уничтожении доказательств.

Марина впервые услышала собственные слова со стороны. Ирина Сергеевна включила запись с начала и положила телефон на стол.

«После регистрации он подпишет всё, что я положу перед ним».

Голос звучал ровно, уверенно, почти весело.

Марина слушала, опустив руки.

«Когда квартира перейдёт покупателю, мы исчезнем».

— Выключите, — прошептала она.

— Это вы сказали, — ответила Настя.

Марина посмотрела на неё и вдруг стала маленькой. Не страшной. Не властной. Просто женщиной, которая слишком долго считала чужое доверие своей собственностью.

На следующий день следователь изъял документы. Залог признали незаконным, счета заблокировали, а посредник сам пришёл в участок и дал показания. Оказалось, Марина обещала ему долю от продажи квартиры и уверяла, что я после болезни ничего не вспомню.

Я не торжествовал.

Мне было стыдно.

В больнице, куда меня всё-таки отправили, Настя сидела у окна и вязала. На её спице покачивалась маленькая деревянная бусина в форме домика.

— Ты могла больше никогда со мной не разговаривать, — сказал я.

— Могла.

— Почему приехала?

Она долго молчала.

— Потому что ты мой отец. Даже когда сам решил стать мне чужим.

Через три недели я вернулся домой. В спальне Марины не осталось почти ничего. Пустой шкаф, светлый след на стене от снятого зеркала и один забытый флакон духов на подоконнике.

Я выбросил флакон, но не смог сразу вынести её фотографии. На одной мы стояли у моря, и Марина держала меня за руку. Я смотрел в объектив, счастливый и глупый.

Настя пришла в субботу.

— Папа, тебе помочь?

— С чем?

— С жизнью после неё.

Я впервые за долгое время рассмеялся.

В мае я продал машину и снял небольшую мастерскую возле реки. Начал чинить старые измерительные приборы, а по вечерам проводил занятия для подростков. Глеб помог мне сделать вывеску, а Настя принесла на первое занятие коробку с пирогами.

На стене висел мой шерстяной шарф. Медная бирка, пришитая изнутри, царапала ткань, но я не стал её снимать.

Через четыре месяца пришло письмо от Марины. Она писала, что раскаялась, что всё можно начать сначала, что я обязан помнить наши счастливые дни.

В конце была одна просьба: «Дай мне ещё один шанс».

Я положил письмо рядом с пустой кружкой и позвонил Насте.

— Она написала.

— Ты ответишь?

Я посмотрел на реку. Вода несла по поверхности жёлтые листья.

— Да.

— Что скажешь?

Я написал всего одну строку: «Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений».

Потом удалил её адрес и вышел на улицу.

Прошёл год. У Насти родился сын. Она назвала его Михаилом, в честь своего деда, которого Марина когда-то пыталась сделать виноватым даже после смерти.

В день выписки я держал внука на руках и боялся дышать слишком громко. Он сжал мой палец крошечной ладонью.

— Он похож на тебя, — сказала Настя.

— Надеюсь, только глазами.

— Нет. Упрямством тоже.

Мы засмеялись.

За окном начался первый снег. Он ложился на перила, на крышу соседнего дома, на мой старый шарф, который я накинул поверх пальто.

Медная бирка холодила грудь.

Когда-то я носил её как память о работе, молодости и доме, который построил собственными руками. Потом она стала напоминать о женщине, позволившей мне потерять себя.

А теперь снова стала просто биркой.

Просто кусочком меди.

Просто частью моей жизни, которая больше не управляла ею.

Настя открыла дверь мастерской и позвала меня:

— Папа, идём. Миша проснулся.

Я снял шарф с крючка, аккуратно расправил его и вышел к ним.

На этот раз дверь закрылась за мной не от страха.

Я наконец вернулся домой.