ЧАСТЬ 4

— …и этот человек использовал резервный код, который хранился в телефоне Глеба.

Я сказала это вслух, и в комнате стало так тихо, что слышно было, как в батарее щёлкает остывающий металл.

Глеб медленно положил букет на стол.

Жёлтые лепестки осыпались на папку с его именем.

— Вера, давай без истерик, — произнёс он.

— Я не истерю.

— Ты всё неправильно поняла.

— Тогда объясни заявление от моего имени.

Он открыл рот, но ответа не нашёл.

Лика достала телефон.

— А ещё объясни, зачем пытался войти в мой счёт вчера ночью.

Глеб резко повернулся к ней.

— Ты следила за мной?

— Я защищалась.

— Вы обе против меня сговорились.

— Нет, — сказала я. — Ты просто впервые остался один на один с тем, что делал.

Он позвонил своему адвокату прямо при нас. Я видела, как дрожит его большой палец над экраном.

— Игорь, приезжай. Сейчас. Они украли мои документы и угрожают мне.

Он слушал ответ, потом побледнел.

— Что значит, ты больше не будешь меня представлять?

Голос адвоката слышался даже издалека:

— Я не могу участвовать в сделке, которую считаю незаконной. И советую вам не приближаться к электронной подписи супруги.

Глеб медленно убрал телефон от уха.

— Он мой адвокат уже десять лет.

— Был, — ответила я.

Через сорок минут мы сидели в отделении полиции. В коридоре пахло мокрыми куртками и дешёвым кофе из автомата. На стене гудела лампа, а у Глеба всё ещё в руке оставалась одна жёлтая лепестковая крошка.

Следователь попросил его рассказать, зачем он подавал заявление от моего имени.

— Я хотел защитить нашу семью, — сказал Глеб.

— От кого?

— От Веры. Она не умеет распоряжаться деньгами.

Я ничего не сказала.

Следователь включил запись с камеры.

Из динамика раздался голос Глеба: «Вера ничего не узнает до последнего дня».

Он слушал себя со стороны.

Сначала усмехнулся.

Потом перестал.

Когда прозвучало: «Она боится скандала», его лицо стало серым.

— Это вы говорили? — спросил следователь.

Глеб смотрел на стол.

— Контекст вырван.

— Тогда добавим весь контекст, — сказала Лика и передала диктофон.

После этого у Глеба забрали телефон и ключи от квартиры. Официального ареста не было, но ему запретили приближаться ко мне и Полине до окончания проверки. Нотариус приостановила сделку, банк заблокировал подозрительный доступ, а заявление с моей электронной подписью признали поддельным.

Домой я вернулась поздно вечером вместе с Жанной. Полина ждала у соседки и бросилась ко мне в объятия.

— Мам, папа правда уехал?

— На время.

— Он сделал что-то плохое?

Я присела перед ней и поправила выбившуюся прядь.

— Он сделал выбор. Теперь взрослые будут разбираться с последствиями.

Глеб звонил всю ночь.

Сначала требовал.

— Вера, забери заявление. Я всё исправлю.

Потом умолял.

— Ты не можешь разрушить семью из-за одной ошибки.

Я ответила только утром:

— Семью разрушила не запись. Её разрушили решения, которые ты принимал, когда думал, что никто не слышит.

Он прислал голосовое сообщение. Я долго не хотела включать, но следователь попросил сохранить все контакты.

На записи Глеб плакал и говорил, что любит меня, что запутался, что Лика всё испортила.

Я прослушала до конца.

Потом сохранила файл в отдельную папку.

Не из мести.

Чтобы больше никогда не позволить ему переписать прошлое одним красивым объяснением.

Через неделю в квартире опустела его половина шкафа. На полке осталась фотография с нашего медового месяца: мы стояли у моря, Глеб держал меня за плечи, а я смеялась, потому что ветер сорвал с моей головы шляпу.

Я не выбросила фотографию.

Но перевернула её лицом к стене.

В кухне всё ещё капал кран. Сантехник пришёл в понедельник, снял старый вентиль и вытащил из трубы кусочек ржавчины.

— Странно, — сказал он. — Из-за такой мелочи вода могла залить весь шкаф.

Я посмотрела на медную шайбу в форме цветка, лежавшую возле раковины.

— Иногда мелочи предупреждают раньше людей.

Он не понял, но кивнул.

Через два месяца суд утвердил раздел имущества. Квартира осталась за мной и Полиной, потому что первоначальный взнос действительно был внесён из моих накоплений, а документы Глеб пытался изменить незаконно. Его обязали вернуть деньги, которые он уже перевёл посреднику, и выплатить компенсацию за попытку распоряжаться моей долей.

Лика дала показания и закрыла своё агентство. Потом открыла небольшую контору по проверке сделок. Мы иногда переписывались, но подругами не стали.

Нам обеим было достаточно знать, что однажды мы перестали верить человеку, который уверял, будто любит нас.

Глеб переехал к Сергею на дачу. По словам адвоката, он несколько раз пытался продать машину, чтобы покрыть долги, но покупатели отказывались после проверки документов.

Я не радовалась этому.

Я просто больше не спасала его от последствий.

В ноябре я устроилась бухгалтером в небольшую мастерскую возле метро. По утрам там пахло древесиной, корицей и свежей краской. Я впервые за много лет стала обедать не за компьютером, а у окна.

Полина начала ходить в художественную студию. В декабре она принесла рисунок: мы вдвоём стоим на кухне, а над нами вместо потолка нарисовано огромное жёлтое солнце.

— Это наш новый дом, — сказала она.

— Здесь нет потолка.

— Значит, нам больше ничего не давит на голову.

Я засмеялась.

По-настоящему.

В тот вечер выпал первый снег. Он ложился на подоконник, таял и превращался в маленькие прозрачные круги.

Телефон зазвонил, когда мы украшали ёлку.

На экране было имя Глеба.

Я не брала трубку.

Он написал сообщение: «Я изменился. Давай встретимся. Я купил тебе новый кран, как ты всегда хотела».

Я посмотрела на старый кухонный вентиль, который сантехник оставил мне на память. На нём всё ещё лежала моя медная шайба в форме цветка.

Полина подняла глаза.