ЧАСТЬ 4 — Я приехал в школу наказать дочь за исчезнувшие деньги, но после одной записи в её анкете моя мать побледнела

ЧАСТЬ 4

Я вырвал телефон из руки матери и включил громкую связь.

В гостиной стало так тихо, что слышно было, как в кухне капает вода из плохо закрытого крана.

— Повтори, — сказал я.

На другом конце повисло дыхание Рауля.

— Сергей? Ты там?

— Через час кто будет в квартире?

— Это не твоё дело.

— Это дом моей дочери. И деньги с моего счёта.

Мерседес вцепилась мне в запястье.

— Положи телефон.

— Скажи ему, Рауль. Скажи, куда ушли сто восемьдесят пять тысяч.

— Мама, я предупреждал, что всё вскроется, — пробормотал он.

Паула отшатнулась, будто услышала не голос дяди, а выстрел.

— Он правда писал мне? — спросила она.

Рауль замолчал.

Этого молчания хватило.

— Почему? — спросил я.

— Потому что мать сказала, что ты не приедешь, если узнаешь правду.

— Какую правду?

— Что деньги уходят не на Паулу. Что она злится на тебя. Что проще держать вас порознь.

Мерседес ударила ладонью по столу.

— Замолчи!

Но Рауль уже говорил, словно все эти годы носил камень в горле.

— Я просил её остановиться. Потом взял ещё. Долги росли. Она сказала, что квартира всё равно достанется Пауле, когда девочка станет взрослой. Я должен был вернуть деньги после продажи гаража.

— Гараж ты продал два года назад, — сказала Ана.

Рауль тяжело вдохнул.

— Да.

Паула медленно села на стул. Её пальцы дрожали возле жёлтого брелока автобуса.

— Ты отвечал на мои сообщения?

— Иногда.

— Ты писал, что отец занят мной не будет?

— Мерседес диктовала.

Мать повернулась к внучке.

— Я хотела уберечь тебя от разочарования.

— Нет, — сказала Паула. — Ты хотела, чтобы я ненавидела его вместо тебя.

Эти слова остановили всех.

Мерседес села, прижав ладонь к груди. В её лице не было прежней злости, только усталость.

— Марта умерла, а ты уехал, — сказала она мне. — Я осталась с ребёнком и с твоими переводами. Каждый месяц ты присылал деньги, но ни разу не спросил, что мне стоила эта жизнь.

— Я спрашивал.

— По телефону. Между двумя совещаниями.

В её обвинении была доля правды, и от этого оно резало сильнее. Я действительно отправлял деньги вместо присутствия. Но это не давало ей права превращать мою дочь в пленницу своей обиды.

— Ты могла сказать, что не справляешься, — ответил я.

— А если бы ты забрал её?

— Я бы забрал.

Паула подняла глаза.

— Почему ты не приехал, когда я просила?

Я достал телефон и открыл переписку. Показал ей десятки сообщений, отправленных на поддельный номер.

— Я их не получал.

Она прочитала первое. Потом второе. В каждом было всего несколько слов: «Папа, ты приедешь на мой праздник?» «Папа, я заболела». «Папа, мне страшно».

Паула прижала экран к груди.

— Я думала, ты выбираешь не меня.

— Я каждый раз выбирал тебя. Просто мне не дали до тебя дойти.

Ирене позвонила директору школы. Затем связалась со службой защиты детей и сообщила о поддельных заявлениях, голоде и продаже жилья. Это не было громким спектаклем. Никто не кричал о мести. Но уже через двадцать минут школьный социальный работник приехал в квартиру и спокойно объяснил Мерседес, что Паулу нельзя увозить или оставлять одну с ней до выяснения обстоятельств.

Рауль приехал первым. Он вошёл с ключами от машины и увидел на столе расписки.

— Я всё верну, — сказал он.

— Чем? — спросила Ана. — Продажей квартиры, где живёт ребёнок?

Он посмотрел на мать.

— Ты обещала, что Сергей ничего не узнает.

— Ты сам взял деньги.

— Потому что ты дала мне доступ к счетам.

Я поднял руку.

— Довольно. Завтра мы идём в банк, отменяем доверенности и фиксируем все переводы. Деньги, которые ещё можно вернуть, пойдут на лечение, школу и отдельный счёт Паулы. Остальное будет взыскиваться с того, кто его получил.

— Ты хочешь посадить меня? — прошептала Мерседес.

— Я хочу, чтобы ты больше не распоряжалась жизнью моей дочери.

Мерседес посмотрела на Паулу.

— Ты уйдёшь?

Паула долго молчала.

— Я уйду к папе.

Мать закрыла глаза.

— Он всё равно снова уедет.

Я почувствовал, как дочь взяла меня за рукав. Ткань её свитера была тонкой, почти прозрачной на локте.

— Я не обещаю, что исправлю пять лет за один вечер, — сказал я. — Но обещаю, что больше ни один мой звонок не будет проходить через чужие руки.

Паула кивнула, хотя слёзы уже текли по её лицу.

Мы собрали её вещи в школьную сумку. Половину сухого бутерброда она всё ещё носила внутри, завернув в ту самую салфетку.

У подъезда я остановился.

— Ты хочешь выбросить его?

Паула покачала головой.

— Нет. Отнесём в столовую. Там есть дети, которым он нужнее.

На следующий день банк заморозил счета, связанные с переводами. Продажа квартиры остановилась: покупатель отказался от сделки, увидев документы и узнав, что в жилье зарегистрирован несовершеннолетний ребёнок. Рауль подписал обязательство вернуть часть суммы и передать машину в счёт долга. Мерседес не получила денег и больше не могла распоряжаться пособиями Паулы.

Она пыталась объяснить, что хотела удержать семью рядом. Но семья не удерживается поддельным номером и пустым кошельком.

Я снял небольшую квартиру возле школы. Не роскошную. С кухней, где помещались только два стула, и узким коридором, в котором Паула оставляла свои кроссовки. Но каждое утро мы вместе проверяли расписание, а вечером она сама выбирала, что положить в рюкзак.

Через неделю она попросила меня приехать с ней в лицей.

В кабинете Ирене лежал новый лист. В графе с номером отца стоял мой настоящий телефон.

Паула взяла ручку.

— Подпишешь?

— Если ты уверена.

— Я уверена в номере. Не во всём остальном.

— Этого достаточно.

Она вписала цифры и поставила рядом маленькую точку, чтобы не перепутать их снова.

Когда мы вышли, у двери столовой стояла коробка для пожертвований. Паула достала из сумки свежий бутерброд, который мы купили утром, и положила его внутрь.

— Почему именно этот? — спросил я.

Она поправила исцарапанный брелок на молнии.

— Чтобы кто-нибудь сегодня не залил хлеб водой и не назвал это ужином.

Я хотел ответить, но она уже потянула меня за рукав.

— Папа, пойдём. У меня через десять минут автобус.

И впервые этот голос не исчез в чужом телефоне.