ЧАСТЬ 4

Я прижала телефон к уху.

— Кто приезжает?

— Председатель племенной станции, — ответила женщина. — Он сказал, что больше не будет молчать.

Родион рванулся ко мне, но Пётр Матвеевич встал между нами.

— Не трогай её.

— Это семейное дело, — процедил Родион.

— Семейным оно было до тех пор, пока ты не продал её землю.

Галина Петровна сжала губы.

— Все против нас. Даже собственный муж.

— Я не против тебя, — сказал Пётр Матвеевич. — Я против того, что ты сделала с сыном.

Влада сидела на краю сундука. Её белый лак облупился на большом пальце, а ладони дрожали так сильно, что она не могла сложить бумаги обратно в папку.

— Я не знала про подпись на участке, — прошептала она.

— Но знала, что меня хотят выставить из дома.

— Знала.

— И молчала.

— Да.

Это признание оказалось тяжелее крика.

В четыре утра мы стояли в маленькой кухне. Мирон спал на скамье, укрытый моим шерстяным платком. Керосиновая лампа коптила, и на потолке двигалась чёрная тень фитиля.

Родион сидел напротив меня. Между нами лежали договор, поддельное заявление и его расписка о долге.

— Ты правда хотел, чтобы я уехала? — спросила я.

— Я хотел, чтобы всё закончилось.

— Что именно?

— Эта жизнь. Мать. Дом. Твои разговоры о том, что я ничего не делаю. Влада…

Он посмотрел на неё.

— Я думал, что с ней начну сначала.

Влада коротко усмехнулась.

— Ты не начинал сначала. Ты приносил в нашу комнату те же привычки. Врал мне про деньги, про машину, про Полину. Только я верила, потому что хотела отдельную кухню.

Родион отвернулся.

— Я не собирался оставлять тебя без ничего.

— Ты оставил меня с ребёнком, без участка, без учёбы и с бумагой, где я якобы отказалась от всего. Это называется именно так.

Галина Петровна резко поднялась.

— Хватит обвинять моего сына! Он всю жизнь тянул семью.

— Он тянул только себя, — сказала Влада.

Свекровь замахнулась, но Пётр Матвеевич схватил её за запястье.

— Не смей.

На рассвете я поехала на племенную станцию. Автобус трясло на промёрзшей дороге, Мирон спал у меня на руках, а папка лежала под пальто. Я не знала, куда деваться после возвращения, но знала, что больше не позволю им говорить за меня.

Председатель станции Николай Андреевич ждал меня у кабинета. Ему было за шестьдесят, и от него пахло табаком и машинным маслом.

— Я должен был сказать раньше, — произнёс он.

— Почему не сказали?

— Родион приходил. Угрожал, что устроит проверку станции и расскажет, будто вы берёте деньги с фермеров мимо кассы.

— Но вы знали, что это ложь.

— Знал. И всё равно испугался.

Он достал из сейфа журнал приёма документов.

— Вот ваша заявка. Вы принесли её лично. А через два дня Родион приехал с письмом об отказе. Он сказал, что вы передумали.

На листе стояла моя подпись.

Рядом Николай Андреевич поставил другую страницу.

— Но я попросил его расписаться в журнале получения. Он торопился и оставил настоящую подпись.

Я посмотрела на две строки.

Поддельная была похожа на мою. Настоящая — неторопливая, с длинным росчерком в конце.

Родион сам выдал себя.

Николай Андреевич подал мне журнал.

— С этим вы сможете восстановить заявку. С договором — оспорить продажу участка. Но есть ещё кое-что.

— Что?

— Ваша бабушка оставила не только землю. Она внесла вас в список пайщиков станции. Если вы закончите обучение, вам положена доля в новой лаборатории.

Я не сразу поняла смысл.

— Почему мне никто не сказал?

— Потому что письмо пришло в ваш дом. Галина его получила. Потом сказала, что вы отказались.

Когда я вернулась, во дворе стояла Влада. В руках у неё была коробка с пряниками. На крышке красовалась надпись: «Дом, где любят своих».

— Это всё, что я смогла забрать, — сказала она.

— Мне не нужны пряники.

— Я знаю. Я принесла другое.

Она протянула мне банковскую карту.

— На ней деньги, которые Родион перевёл мне. Я сняла их утром.

— Почему отдаёшь?

— Потому что это не мои деньги. И потому что я слишком долго называла удобство семьёй.

Я не взяла карту сразу.

— Ты будешь свидетельствовать?

Влада посмотрела на дом, где Галина Петровна уже кричала на Родионa из-за разбитой чашки.

— Да.

— Даже если он тебя возненавидит?

— Он уже ненавидит всех, кто видит его настоящим.

На следующий день мы с Мироном жили в комнате при станции. Там стояла железная кровать, маленький стол и холодильник, который гудел громче трактора. Я готовилась к экзамену по ночам, а днём ездила по хозяйствам. За каждую работу мне платили на мой счёт.

Родион пришёл через неделю.

Он стоял у крыльца с пустыми руками. Ни цветов, ни обещаний, ни привычной злости.

— Мать выгнала меня, — сказал он.

— Почему?

— Она узнала, что я заложил её долю в пасеке.

Я молчала.

— Влада уехала к сестре. Свидетельствовать будет.

— Знаю.

— Я хотел попросить тебя…

— Не проси меня вернуть тебе прежнюю жизнь.

Он опустил голову.

— Я хотел спросить, можно ли мне увидеть Мирона.

Я посмотрела на его лицо. Передо мной стоял не тот мужчина, которого я любила, и не чудовище из последних ночей. Просто человек, который слишком долго выбирал лёгкую ложь, пока она не стала его единственной правдой.

— Увидеть можно. Но не здесь и не одному. Ты будешь приходить трезвым, заранее предупреждать и не говорить ему, что мать украла его отца. Ты сам объяснишь, почему ушёл.

— А ты?

— Я буду рядом.

— Ты меня никогда не простишь?

Я поправила Мирону ворот рубашки.

— Прощение не возвращает подписанные бумаги.

Он кивнул.

— Я верну деньги.

— Не мне обещай. Вкладуй их в долги, которые создал. Потом докажи расписками.

Родион впервые сделал то, чего я от него не ждала: достал из кармана ключи от машины и положил их на ступеньку.

— Машину продам. Выплачу участок.

— И матери?

— Ей тоже.

— Почему?

Он долго смотрел на грязь под сапогами.

— Потому что она научила меня считать только то, что принадлежит мне.

Я не ответила.

Через три недели я вошла в аудиторию областного института с тем самым конспектом, который когда-то читала у телятника. Лист был испачкан молозивом, края размокли, а уголок потемнел от печного дыма. Но все стадии развития бластоцисты я знала наизусть.

Экзаменатор спросил:

— Почему вы хотите заниматься трансплантацией эмбрионов?

Я вспомнила двухдневного бычка, ледяные поилки, жестяную коробку на верхней полке и Мирона, спящего на скамье.

— Потому что жизнь иногда появляется там, где её никто не ждал. И потому что ей нужен человек, который не отвернётся.

Через час мне сообщили, что я прошла.

В тот же вечер на станции появился Родион. Он держал в руках не цветы, а папку с расписками. Влада приехала вместе с ним, но осталась у ворот.

— Это первая часть, — сказал он. — Деньги от машины. Остальное будет после продажи ульев.

— Данила согласился?

— Нет. Но пасека оформлена на меня. Я сам решу.

— Мать?

— Подписала бумаги.

Я открыла папку. На первой странице стояла его настоящая подпись — с длинным неровным росчерком.