ЧАСТЬ 4 — За десять минут до свадьбы я услышала, как жених распорядился моей жизнью, а потом его сестра достала папку и побледнела

ЧАСТЬ 4

…Я не сразу поняла смысл этих слов.

— Какому авансу? — спросила я.

На другом конце провода женщина назвала сумму.

Двадцать тысяч евро.

Банк уже перечислил их не Себастьяну, а владельцу дома, где жила Елена с детьми.

Я посмотрела на него.

— Ты получил деньги?

Он молчал.

— Себастьян, ты получил деньги банка под мою квартиру?

— Это был задаток за жильё для детей.

— На какой счёт?

Он провёл рукой по лицу. На белой манжете осталась красная полоска от моей помады — нелепая отметина на человеке, который только что пытался переписать мою жизнь.

— На счёт Елены.

Елена отшатнулась.

— Ты сказал, деньги уже были у тебя.

— Я хотел закрыть первый платёж.

— Ты использовал моё имя, — сказала я.

— Я собирался всё вернуть.

— Из моей зарплаты?

Он не ответил.

И этого было достаточно.

Мама вошла в комнату и встала рядом со мной. Её пальцы пахли лавандовым кремом, которым она всегда смазывала руки перед церковью.

— Наталия, нам нужно уехать, — тихо сказала она.

— Да.

Себастьян схватил папку.

— Если ты сейчас уйдёшь, Елена потеряет дом. Дети окажутся на улице.

Елена посмотрела на него так, словно увидела впервые.

— Не смей прикрываться моими детьми.

— Я делал это ради вас!

— Ради нас ты отменил садик, заставил её бросить работу и полез в её квартиру? — Елена говорила всё громче. — Ты даже не сказал мне, что подписал за меня расписку.

Себастьян замер.

Я повернулась к Елене.

— Какую расписку?

Она дрожащими руками достала телефон и открыла письмо от домовладельца. Там было указано, что Елена обязуется вернуть двадцать тысяч, иначе договор аренды прекращается. Внизу стояла её подпись.

— Я этого не подписывала, — прошептала она.

Себастьян закрыл глаза.

Вот чего я не ожидала.

Он обманул не только меня. Он использовал Елену как ширму, а детей — как щит. Ему нужны были не просто квартира и моя зарплата. Ему нужно было сохранить образ человека, который способен спасти всех, даже если для этого приходится красть у самых близких.

В часовню вошёл мужчина лет пятидесяти с кожаной папкой.

— Я Рикардо Вега, управляющий банком, — представился он. — После звонка госпожи Морено мы приостановили перевод. Но нам необходимо официальное заявление о мошеннической заявке.

Себастьян резко повернулся к нему.

— Вы не имеете права устраивать это здесь.

— Я имею право не выдавать средства по документу с поддельной подписью, — спокойно ответил Рикардо.

Он положил на стол копии бумаг. На одной была моя подпись. На другой — настоящая, из банковского договора, который я заключала, покупая квартиру.

Разница бросалась в глаза.

Поддельная заканчивалась длинным крючком. Моя — короткой точкой.

Я вспомнила, как Себастьян месяц назад просил меня расписаться на «бумагах для фотографа», потому что якобы нужно было подтвердить заказ альбома. Тогда я подписала только бланк доставки. Он, вероятно, тренировался, глядя на мою подпись, или использовал тот лист как образец.

— Ты заранее готовился, — сказала я.

— Я готовился к нашей семье.

— Нет. Ты готовился к тому, чтобы я не смогла отказаться.

Он сделал шаг ко мне.

— Наталия, я любил тебя.

Я почувствовала боль. Не злость. Именно боль — потому что четыре года совместных завтраков, поездок и разговоров теперь стояли рядом с этими бумагами и не могли их отменить.

— Возможно, ты любил то, что я могла тебе дать, — ответила я.

Паула подошла к двери и громко сказала ожидающим гостям:

— Церемонии не будет. Просим всех забрать подарки и не подписывать никаких документов.

В коридоре прошёл гул.

Себастьян побледнел.

— Ты унижаешь меня перед всеми.

— Ты сам пришёл сюда с чужой подписью.

Доктор Бельтран позвонила снова. Я включила громкую связь.

— Наталия, у меня есть предложение, — сказала она. — Не только о должности. В клинике освободилась маленькая комната для сотрудников. Она временная, но ты можешь пожить там, пока решаешь вопрос с квартирой.

Я закрыла глаза.

Мне впервые за это утро стало легче дышать, но я не позволила себе принять решение на эмоциях.

— Спасибо. Я приеду завтра на встречу.

— Не завтра, — ответила доктор Бельтран. — В понедельник в восемь. Ты сама просила не переносить обсуждение.

Я почти улыбнулась.

Даже в этот день моя жизнь всё ещё принадлежала мне.

Рикардо заблокировал выдачу денег. Марта из нотариальной конторы приняла заявление о поддельной подписи и передала копии в банк. Елена, плача, позвонила домовладельцу и попросила дать ей неделю. Он согласился, когда понял, что задаток не будет украден у меня.

Себастьян остался посреди часовни один, среди цветов, неразосланных программок и семидесяти чужих взглядов.

Он потерял не только невесту.

Он потерял возможность назвать свой обман заботой.

Перед уходом Елена остановила меня у ступеней.

— Я не знала про квартиру, — сказала она. — Но я всё равно виновата. Я позволила ему отменить садик и решила, что ты должна нас спасти.

Я посмотрела на её уставшее лицо.

— Ты должна защищать своих детей, Елена. Но не забирать для этого чужую жизнь.

— Я найду работу на полный день. И снова устрою их в садик.

— Хорошо.

Манула, стоявшая за её ногой, держала в руках бумажную розу, которую сделала для церемонии.

— Тётя Наталия, ты больше не придёшь к нам?

Я присела перед ней. На розе криво блестела золотая скрепка.

— Я не знаю, как всё будет, Манула. Но то, что сделал взрослый человек, не должно быть твоей виной.

— А можно я позвоню тебе, если мне станет страшно?

Я посмотрела на Елену. Она кивнула.

— Можно. Но теперь взрослые будут говорить друг с другом честно.

Себастьян услышал эти слова и подошёл ближе.

— Наталия…

Я подняла ладонь.

— Не сегодня.

— Я исправлю всё.

— Начни с того, что сам расскажешь банку, куда ушли деньги.

Он опустил взгляд на папку.

Это был единственный выбор, который ещё мог сделать он сам.

Себастьян взял ручку Рикардо и подписал заявление о возврате аванса. Затем передал ему телефон, где хранилась переписка с владельцем дома. Там были его сообщения, суммы и даты.

Елена прочитала их и заплакала.

Я не стала утешать Себастьяна.

Но и не стала радоваться его падению.

В понедельник я пришла в клинику к восьми. Доктор Бельтран положила передо мной новый договор, а рядом — ключ от маленькой комнаты для сотрудников.

— Ты всё ещё хочешь должность? — спросила она.

Я вспомнила часовню, папку и медную застёжку, впившуюся в спину платья.

— Да.

— Тогда подпиши здесь.

Я взяла ручку и поставила свою настоящую подпись — короткую, с точкой в конце.

Через неделю банк подтвердил, что заявка закрыта, а квартира осталась моей. Елена устроилась помощницей в пекарню и сама снова записала детей в детский сад. Себастьяну пришлось продать машину, чтобы вернуть первый платёж, и он съехал из квартиры, которую уже мысленно называл нашей.

Он несколько раз звонил.

Я отвечала только по вопросам документов.

Однажды он попросил передать Мануле её бумажную розу. Я приехала к Елене днём, когда дети рисовали за кухонным столом. Себастьян стоял у стены с коробкой в руках.

— Я не прошу тебя вернуться, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы ты знала: я понял, что сделал.

— Понимание началось не с твоих слов, — ответила я. — Оно началось с подписи, которую ты поставил сам.

Он кивнул.

На столе лежал мой старый листок с образцом подписи. Я забрала его и порвала пополам.

Манула протянула мне свою бумажную розу.

— Теперь она твоя.

Я прикрепила золотую скрепку к её стеблю, чтобы цветок не развалился, и положила рядом с новым рабочим договором.

А под ним оставила единственную подпись, которую в тот день никто не смог использовать вместо меня.