Мать расписала мой отпуск по часам, а когда я отказался от дров, сестра вдруг перестала улыбаться

В тот вечер мать позвонила мне и приказала не приезжать в Сосновку, хотя ещё утром записала в тетрадь каждую минуту моего отпуска.

— В субботу к семи, Вадик. Дрова привезут к воротам, — сказала она.

Я стоял в прихожей с Тасиным рюкзаком в руке. Внутри лежал подарок для Миланы, подруги моей шестилетней дочери. В четыре часа их ждал батутный центр.

— Мам, завтра мы можем только до трёх. Потом уезжаем на праздник.

— Праздник никуда не денется. Берёза под дождём посереет.

Олеся выглянула из кухни. Она вытирала руки полотенцем и смотрела не на меня, а на телефон, словно голос матери был третьим человеком в нашей квартире.

— Я сказал: в три уедем, — повторил я.

— Посмотрим, — ответила мать и отключилась.

Тася вышла из комнаты в пижаме с лисами.

— Пап, мы опять к бабе Римме? А Милана?

— Успеем и туда, и туда.

— Ты так про цирк говорил, — тихо напомнила она. — А мы пришли, когда слоны уже ушли.

Эта фраза ударила сильнее материнского голоса. Я открыл телефон. Будильник на пять сорок стоял там постоянно, как приказ, который я давно перестал замечать.

В семь ноль две я открыл калитку своим ключом. Мать стояла у дров в резиновых сапогах и смотрела на часы.

— Семь ноль две.

Гора берёзовых поленьев возвышалась у ворот. На крыльце под деревянной прищепкой висела тетрадь в клетку. Обложка была заляпана землёй, а на корешке мать приклеила полоску жёлтого пластыря.

— Вадик, дрова под навес. Не внавал. Олеся пусть прополет морковь. Тася со мной, будем жуков собирать.

— Мам, мы до трёх.

— Я вас ни о чём не прошу. Всю жизнь сама.

Она сунула мне тетрадь. Там были расписаны все субботы до конца августа: дрова, картошка, теплица, забор, крыша сарая. Каждая строчка заканчивалась моей фамилией.

К обеду рукавицы промокли насквозь. Берёза была тяжёлой, липкой, и от неё пахло сырой корой. Олеся полола на корточках, а мать молча выдёргивала за ней растения, которые считала сорняками.

В два приехала Жанна. Она подняла руки с длинными сиреневыми ногтями.

— Я бы помогла, но у меня руки — рабочий инструмент.

Через десять минут её багажник наполнился яйцами, огурцами и картошкой.

— Вадь, глянь ещё навес, — бросила она. — Маме одной тяжело.

В три я снял рукавицы.

— Тася, мой руки. Мы едем.

— Вон ещё сколько лежит, — сказала мать.

— Накрой плёнкой. В следующую субботу закончу.

Она открыла тетрадь и послюнила карандаш.

На трассе Олеся показала мне фотографии. За прошлый год мы сорок шесть суббот провели в Сосновке. Тася умела окучивать картошку, но ни разу не видела моря.

— У тебя отпуск с двадцать пятого августа, — сказала Олеся. — Купим билеты и уедем втроём.

Я хотел согласиться, но слишком хорошо знал материнское «езжайте». После него я всегда оставался.

Через неделю мать уже расписала мой отпуск по дням. Я стоял у грядки, держа в руках мокрую тяпку.

— Почему ты не спрашиваешь меня? — спросил я.

— А я когда отдыхала? Я вас одна подняла.

— Я не обязан отдавать тебе каждую субботу.

Лицо матери стало неподвижным.

— Значит, условия мне ставишь? Я тебя родила.

В понедельник она позвонила снова. Голос был странно ровным.

— Не приезжай в субботу, Вадик.

— Что случилось?

— Ничего. Просто больше не нужен.

И прежде чем я успел спросить, почему, она добавила:

— Только не вздумай рассказывать Олесе, что нашёл в тетради…

ЧАСТЬ 2

— Что нашёл? — переспросил я, но в трубке уже звучали короткие гудки.
Я перезвонил сразу. Мать не ответила. Потом отключила телефон совсем.

Вечером Олеся положила на стол билеты до Анапы. Два взрослых и один детский. Пальцы у неё дрожали, хотя она старалась улыбаться.

— Я купила их сегодня. Выезд двадцать шестого августа.

— Мама сказала, чтобы я не приезжал.

— Значит, впервые за много лет у нас появился свободный выходной.

Я вспомнил тетрадь с жёлтым пластырем. Последняя заполненная строка была закрыта ладонью матери, но перед тем, как она захлопнула обложку, я успел увидеть дату и крупную цифру.

В пятницу вечером позвонила Жанна.

— Ты чего маму довёл? Она давление меряет каждые десять минут.

— Я её не доводил. Я просто сказал, что не буду работать весь отпуск.

— Для тебя пять минут помочь — работа? Маме шестьдесят четыре.

— А тебе помочь ей что мешает?

На другом конце повисла пауза.

— Не лезь не в своё дело, Вадь.

— Это моя мать.

— Вот и веди себя как сын.

Я положил трубку, но через минуту увидел на экране сообщение от матери: «Приезжай один. Без Олеси и Таси». Ни объяснения, ни просьбы. Только точка в конце.

Утром я всё равно поехал. В Сосновке пахло мокрой травой и дымом. Калитка была открыта, хотя мать всегда запирала её даже днём.

Она сидела на веранде, закутав плечи в шерстяную кофту. Рядом стоял тонометр, а на столе лежала та самая тетрадь. Жёлтый пластырь на корешке отклеился и свисал, как засохший лист.

— Где Тася? — спросила мать.

— У Олеси. Я приехал один.

— Хорошо. Она не должна это видеть.

— Что именно?

Мать провела пальцем по обложке.

— Ты решил, что я просто заставляю тебя работать.

— А разве нет?

— Если бы просто заставляла, я бы не записывала каждую субботу.

Я сел напротив. Между нами тикали часы с треснувшим стеклом.

— Тогда объясни.

— Не здесь.

В этот момент к дому подъехала Жанна. Она вышла из машины, быстро спрятала телефон в сумочку и поднялась на крыльцо.

— Мам, ты опять ему всё рассказываешь?

Мать вздрогнула.

— Я ничего не рассказывала.

— Тогда почему он здесь?

— Потому что ты позвонила ему и пожаловалась.

Жанна посмотрела на меня.

— Вадь, уезжай. Мы сами разберёмся.

— В чём?

Она побледнела, но тут же отвернулась к саду.

Мать попыталась встать. Тонометр соскользнул со стола и ударился о половицу.

— Жанна, принеси папку из шкафа.

— Какую ещё папку?

— С верхней полки. За полотенцами.

Сестра застыла.

— Мам, не надо.

Я почувствовал, как холодеют ладони.

— Что там?

— То, что ты должен был узнать ещё прошлым летом, — сказала мать.

Жанна шагнула к шкафу, но в этот момент во двор вошёл сосед Николай Петрович. Он держал под мышкой старый жестяной ящик, перевязанный бечёвкой.

— Римма, я принёс то, что ты просила. Только решай сегодня. Завтра уже может быть поздно.

Жанна резко повернулась к нему.

— Вы вообще зачем пришли?

Сосед посмотрел на меня, потом на мать.

— Потому что сын должен знать, кому он всё это время помогал…

ЧАСТЬ 3

— Говорите, — сказал я.
Николай Петрович поставил жестяной ящик на стол. Бечёвка лопнула с сухим щелчком.

Мать закрыла глаза.

— Вадим, я не хотела, чтобы ты узнал так.

— Как?

Сосед достал из ящика пачку квитанций и протокол собрания садового товарищества.

— Твоя мать два года платила долги Жанны. Не за свет и не за воду. За кредит, который та взяла под залог дома.

Я посмотрел на сестру.

— Какого дома?

— Этого, — тихо ответила мать.

У меня за спиной скрипнула половица. Где-то в сарае капала вода.

Жанна шагнула к столу.

— Мама обещала, что всё исправит.

— Я продала машину, сняла деньги с вклада и отдала твоему банку, — сказала мать. — Но осталось ещё сто восемьдесят тысяч.

— Ты сама подписала поручительство, — огрызнулась Жанна.

— Потому что ты сказала, что тебя посадят за мошенничество.

Я почувствовал, как в груди поднимается жар.

— А при чём тут мои субботы?

Мать открыла тетрадь на последней странице. Под списком дров и крыши сарая стояла дата — двадцать шестое августа. Рядом было написано: «Продать дом. Погасить остаток. Вадиму отдать документы».

— Дом собирались забрать за долги, — сказала она. — Я хотела продать его сама. Но риелтор сказал, что без ремонта цена будет ниже. Поэтому я записывала работы.

— Почему ты не попросила меня прямо?

— Потому что знала, что ты откажешься помочь Жанне.

— Я бы помог тебе.

— А ей?

Мать посмотрела на дочь. В её взгляде не было привычной твёрдости, только усталость.

Жанна схватила бумаги.

— Ты не имеешь права продавать дом! Я тоже здесь выросла.

— Ты уже продала его дважды, — ответил Николай Петрович. — Сначала банку, потом частному человеку, которому обещала вернуть задаток.

Я резко повернулся к сестре.

— Какому человеку?

Она молчала.

Николай Петрович достал последний лист.

— Вот расписка. Жанна получила сто тысяч и написала, что дом свободен от обременений.

Мать сжала край стола.

— Она подделала мою подпись.

Жанна вскочила.

— Я собиралась всё вернуть!

— Чем? — спросил я. — Маникюром?

Она ударила ладонью по столу, и тонометр подпрыгнул.

— Ты думаешь, я хотела этого? Я взяла деньги, чтобы открыть салон. Потом арендодатель поднял плату, клиенты ушли. Я провалилась.

— И поэтому заставляла мать молчать?

— Я не заставляла!

Мать медленно достала из ящика нотариальное уведомление.

— А это что?

Жанна посмотрела на лист и отступила.

— Мам…

— Ты приходила ночью и говорила, что заберёшься на крышу, если я расскажу Вадиму. Я всё слышала.

Я смотрел на мать и понимал, что все эти субботы были не только попыткой удержать меня рядом. Она тащила на себе чужой страх и называла это материнской любовью.

— Я куплю билеты, — сказал я. — Но не буду закрывать твои долги молчанием.

— Поздно, — прошептал Николай Петрович.

На его телефоне высветился новый вызов. Он включил громкую связь.

— Это покупатель, — объяснил сосед. — Он уже едет. И говорит, что привезёт документы на выселение…