ЧАСТЬ 4

Он не успел.

Через двадцать минут после звонка из банка я снова набрала Герману Ильичу.

— Что делать?

— Ничего не делайте самостоятельно, — ответил он. — Не звоните этому человеку. Не предупреждайте мать. Завтра утром мы подадим заявление и передадим материалы следователю.

— А если деньги исчезнут?

— Они уже пытались их спрятать. Теперь каждая попытка сыграет против них.

Я сидела на краю кровати и держала телефон обеими руками. Внизу, на кухне, Павел наливал Соне молоко. Дочь смеялась, потому что он нарочно изображал строгого официанта.

Обычный вечер.

А моя семья в этот момент рушилась по кирпичику.

Утром мы приехали в банк. В стеклянном кабинете пахло кофе и бумагой. Сотрудница, молодая женщина с красной папкой, разложила перед нами выписки.

— Перевод на счёт Сергея Лобанова был оформлен по доверенности, — сказала она. — Доверенность подписана вашим отцом за два дня до смерти.

— Он уже не мог выйти из больницы, — ответила я.

— Именно это и указано в медицинской карте.

Павел сжал кулак.

— Кто такой Лобанов?

Я закрыла глаза.

Сергей Лобанов был бухгалтером отца. Он много лет помогал ему вести дела по мастерской. Когда я была маленькой, Сергей приносил нам яблоки из своего сада. На похоронах он стоял у дальней стены и не подошёл ко мне.

— Он был рядом с отцом, — сказала я.

— И рядом с вашей матерью, — добавила сотрудница банка. — После перевода деньги ушли ещё на два счёта. Один принадлежит Виктории Ефимовне.

В тот же день мать позвонила Павлу.

Не мне.

— Передайте Марине, что она должна остановиться, — сказала она. — Вика беременна, у неё давление. Если с ней что-нибудь случится, это будет на совести Марины.

Павел включил громкую связь и посмотрел на меня.

— Скажите ей сами, — ответил он.

— Я не стану разговаривать с неблагодарной дочерью.

— Тогда не требуйте от неё молчания.

Мать отключилась.

Вечером Вика прислала сообщение: «Ты ещё можешь всё исправить. Подпиши отказ от претензий — и мы забудем эту историю».

Я показала телефон Герману Ильичу.

— Не отвечайте, — сказал он. — Такие сообщения иногда ценнее признания.

Через два дня следователь вызвал нас на очную беседу. Кабинет был тесным, с облупившимся подоконником и старым вентилятором, который гудел даже в холодную погоду.

Сначала вошла Вика.

Она выглядела уставшей, но всё ещё пыталась держать подбородок высоко.

— Я ничего не крала, — сказала она.

— Тогда объясните перевод, — попросил следователь.

— Папа сам помогал мне.

— А почему в записи он говорит обратное?

— Запись смонтирована.

Следователь включил её с начала. Вика слушала, скрестив руки на груди. Когда прозвучали её собственные слова — «Папа, ты же не станешь обвинять маму из-за Марины?» — она вздрогнула.

Я увидела, как её губы разомкнулись.

Она слышала себя со стороны.

— Я… не так сказала.

— Именно так, — спокойно ответил следователь.

— Я была напугана.

— Но вы говорили это сами.

Вика закрыла лицо ладонями. Её плечи задрожали.

Потом вошла мать.

Она не плакала. Только поправила воротник пальто и села напротив меня.

— Ты добилась своего, — сказала она.

— Чего именно?

— Чтобы я выбрала не тебя.

Я долго смотрела на неё.

— Мама, ты выбирала не меня сорок лет. Я просто перестала делать вид, что это любовь.

Она отвела взгляд.

Через неделю экспертиза подтвердила: подпись отца на расписке о продаже доли была выполнена не им. Доверенность тоже оказалась поддельной. Сергей Лобанов признался первым. Он сказал, что мать принесла ему чистые бланки и обещала, что после продажи квартиры Вика вернёт долг.

Следователь спросил меня:

— Вы настаиваете на полном расследовании?

Я подумала о Соне, о её ласточке, о том, как она замолчала в кафе, услышав слова бабушки.

— Да, — сказала я. — Но не потому, что хочу им отомстить. Потому что дальше так нельзя.

В этот момент следователь открыл другой конверт.

— Есть ещё один вопрос. Ваш отец незадолго до смерти перевёл вам деньги на восстановление дома. Вы знали об этом?

Я покачала головой.

— Нет.

— Он сделал это тайно. И оставил письмо, где написал, что впервые хочет дать вам не то, что останется после других, а то, что выбрал для вас сам.

Герман Ильич достал лист.

Почерк отца плыл перед глазами.

«Марина, если ты читаешь это, значит, я снова опоздал сказать тебе главное. Ты никогда не была менее любимой. Я просто слишком долго молчал, чтобы не потерять мир в доме. Прости, что своим молчанием сделал тебя одинокой».

Я не выдержала и заплакала.

Не из-за квартиры.

Из-за того, что он понял всё слишком поздно, но всё-таки понял.

Суд длился восемь месяцев. Мать получила условный срок за участие в подделке документов и обязалась возместить ущерб. Вика признала вину, вернула часть денег и лишилась права распоряжаться квартирой до полного расчёта. Сергей Лобанов заключил соглашение со следствием и получил наказание за мошенничество.

Я не присутствовала на последнем заседании.

Павел потом сказал, что мать несколько раз пыталась найти мой взгляд, но я сидела дома и красила стены в гостиной.

В Соснице дом оказался не таким разрушенным, как меня пугали. Крышу мы починили, старую печь очистили, а в нижнем ящике отцовского стола нашли не деньги, а его записные книжки. На первой странице он годами записывал расходы, планы и короткие заметки.

В одной строке было: «Марине — сказать, что горжусь».

Но сказать он так и не успел.

В день, когда мы вывозили вещи из городской квартиры, Вика попросила меня зайти к ней.

Комната была почти пустой. На стене остался светлый прямоугольник от фотографии, а возле окна стояла коробка с детскими вещами, которые она не успела разобрать.

— Я не хочу, чтобы Соня меня боялась, — сказала Вика.

— Она тебя не боится. Она просто не знает, можно ли тебе верить.

Вика опустила глаза.

— Ты правда больше не хочешь быть моей сестрой?

Я посмотрела на пустую стену.

— Я больше не хочу быть твоей страховкой.

Она плакала тихо. Я не обняла её, но и не отвернулась.

Это было всё, что я могла дать.

Через три месяца мы переехали в Сосницу. Павел устроился в местную мастерскую, а я стала работать удалённо и по вечерам красила оконные рамы. Соня пошла в новую школу. Сначала она скучала по городу, потом подружилась с девочкой из соседнего дома и начала приносить домой рисунки с коровами, яблонями и огромным жёлтым солнцем.

Первый снег выпал в ноябре.

Я стояла на крыльце с кружкой чая, когда Соня выбежала во двор.

— Мам, смотри! Ласточка вернулась!

Она держала мою деревянную брошь. Я прикрепила её к рюкзаку, чтобы Соня не потеряла, но девочка сняла её и воткнула в снег.

— Папа говорил, что ласточки всегда находят дорогу домой, — сказала она.

— Твой дедушка был прав.

— А мы нашли дорогу?

Я посмотрела на тёплые окна нашего дома.

— Да, Соня. Нашли.

В тот вечер пришло сообщение от матери.

«Марина, суд закончился. Мы всё потеряли. Приезжай. Я всё поняла. Давай начнём сначала».

Я прочитала его дважды.