ЧАСТЬ 4 — Я вернулся после ночной смены и узнал, что дочь выгнали с семейного ужина, а мать, увидев меня, побледнела

ЧАСТЬ 4

Сиенна открыла сообщение, прочитала его и выронила телефон в снег.

Я наклонился и поднял его.

Сообщение было от Новы.

«Папа забрал меня из дома. Он сказал, что больше не может платить за лагерь. Бабушка сказала, что ты всё исправишь. Что происходит?»

Сиенна закрыла лицо ладонями.

— Она не должна была это видеть.

— Что именно? — спросил я.

— Письмо от банка.

Джонас подошёл ближе. Эйлин осталась у ступеней, прижимая к груди пустую сумку.

В этот момент к дому подъехал чёрный внедорожник. Из него вышел высокий мужчина в мокром пальто, с папкой под мышкой.

— Кто здесь отвечает за мероприятие? — спросил он.

Сиенна шагнула вперёд.

— Я.

— Тогда объясните, почему зал забронирован на мой день рождения, деньги получены, а договор аренды подписан человеком, который не является владельцем дома.

Он раскрыл папку.

На первой странице стояла подпись Сиенны. На второй — фотография дома и реквизиты моего счёта, с которого оплачивалась ипотека.

— Вы сказали, что дом принадлежит вашим родителям, — продолжил мужчина. — Я перевёл восемь тысяч за частный вечер. Гости приехали, а теперь требуют вернуть деньги.

— Я всё верну, — сказала Сиенна.

— Из каких средств?

Она посмотрела на меня.

Я не отвернулся, но и не сделал шага к ней.

— Это не мой долг перед вашими клиентами.

Мать резко повернулась ко мне.

— Орион, нельзя бросать сестру в такой момент.

— Её бросили не я. Она сама вывела шестнадцатилетнюю девочку в метель, чтобы сохранить места для тех, кто заплатил.

Мужчина в пальто сложил документы.

— До понедельника я жду возврат. Если нет, подаю заявление о мошенничестве.

— Не надо! — Сиенна вцепилась в его рукав. — Я всё объясню.

— Вы уже объяснили, подписав договор.

Он ушёл к машине, оставив на снегу глубокие следы.

Отец смотрел на Сиенну так, будто видел её впервые.

— Ты сказала, что это просто семейный ужин.

— Я хотела заработать на один платёж, — прошептала она.

— На чей платёж? — спросил я.

Сиенна не ответила.

Мать вдруг села на нижнюю ступеньку. Её халат намок, но она словно не замечала.

— Ипотека за этот месяц… — сказала она. — Мы думали, Орион переведёт, как всегда.

— Я не перевёл.

— Поэтому банк звонил мне утром, — сказал отец. — Я не понял почему.

Я достал последний лист из конверта.

— Дом не будет продан сегодня. Но вы больше не можете пользоваться им как складом и площадкой. Ипотека оплачена до конца месяца. Дальше решаете сами.

Мать подняла голову.

— Ты правда оставишь нас?

Я посмотрел на окна, за которыми ещё вчера горели рождественские свечи. За этими окнами Ленни стояла с коробкой печенья и ждала, пока кто-нибудь назовёт её по имени.

— Я оставляю вам дом. Но забираю право распоряжаться моей жизнью.

Сиенна рассмеялась коротко и нервно.

— Как красиво звучит. А если мы не справимся?

— Тогда продадите то, что покупали за мои деньги.

Она замерла.

— Что ты имеешь в виду?

— Антикварный шкаф матери. Украшения. Машину, которую ты оформила на фирму. Всё, что можно продать без унижения Новы.

Мать резко встала.

— Не трогай мои вещи!

— Я их не трогаю. Я перестаю оплачивать вещи, которые вы называли семейными, пока выставляли мою дочь за дверь.

Отец медленно кивнул.

— Он прав.

Мать повернулась к нему.

— Ты тоже против нас?

— Я против того, чтобы мы снова делали вид, будто ничего не случилось.

Это была первая честная фраза отца за много лет. Она не исправляла прошлое, но хотя бы не прятала его.

Я вернулся в машину. Через несколько минут телефон зазвонил. Нова.

— Дядя Орион?

— Привет, Нова.

— Мама сказала, что ты забираешь дом. Ты правда хочешь, чтобы мы уехали?

— Нет. Я хочу, чтобы взрослые перестали перекладывать свои решения на детей.

— А лагерь?

Я посмотрел на Джонаса. Он молча протянул мне ручку.

— Я помогу тебе с оплатой, — сказал я. — Но не твоей матери. Тебе. Деньги пойдут прямо организаторам.

На другом конце повисла пауза.

— Почему ты добрый к нам, если мама была такой злой к Ленни?

— Потому что ты не виновата в её поступках.

— А Ленни можно позвонить?

— Конечно.

Когда я приехал домой, Ленни сидела на полу возле духовки. На противне подрумянивались те самые замороженные пирожки. Рядом лежала жестяная коробка с печеньем.

— Ты ездил к ним? — спросила она.

— Да.

— Ты кричал?

— Нет.

— Они кричали?

— Немного.

Она кивнула, будто это подтверждало её худшие догадки.

— Бабушка теперь меня ненавидит?

Я сел рядом.

— Она зла не на тебя. Она злится, потому что больше не может делать вид, будто всё принадлежит ей.

Ленни провела пальцем по красной ленте на коробке.

— Я всё равно хочу отдать ей печенье.

Я посмотрел на неё.

— После того, что она сделала?

— Оно уже испечено. И я не хочу становиться похожей на них.

На следующий день мы поехали в Эспен-Крик вдвоём. Не для того, чтобы просить прощения. И не для того, чтобы снова стать прежней семьёй.

В гостиной стояли коробки. Сиенна снимала с полок товары, отец составлял список вещей на продажу, а мать сидела у стола и держала в руках ту самую карточку с двумя словами.

Ленни подошла к ней.

— Я принесла вам настоящее печенье.

Мать посмотрела на жестяную коробку, потом на внучку.

— Я не заслужила его.

— Наверное, нет, — спокойно сказала Ленни. — Но я испекла его не для заслуг.

Мать заплакала. Не громко, без привычных обвинений. Она протянула руку, но не коснулась коробки.

— Можно я спрошу, почему ты уехала, не позвонив мне? — сказала она.

Ленни ответила:

— Потому что вы попросили меня уйти.

Эти слова ударили сильнее любой бумаги.

Отец отвернулся к книжному шкафу. Сиенна перестала складывать вещи.

— Я боялась, что гости будут смеяться, — прошептала она.

— Над кем? — спросил я.

— Надо мной. Над тем, что моя семья не похожа на открытку.

— Ты выгнала ребёнка, чтобы гости поверили в открытку.

— Я знаю.

Сиенна посмотрела на меня.

— Я продам машину и верну деньги клиенту. И найду работу, не связанную с домом.

— Это нужно сделать не ради меня.

— Я знаю. Ради Новы.

Она достала из шкафа папку и положила её на стол. Внутри были счета и новый договор аренды. Сиенна вычеркнула адрес родителей из всех рекламных материалов.

— Я уже написала клиентам, что верну деньги, — сказала она. — Не всем понравится.

— Не понравится — это не самое страшное, что можно услышать о себе.

Она кивнула.

Мать наконец взяла коробку. Открыла крышку. В комнате запахло корицей и апельсиновой цедрой.

— Можно я оставлю её на столе? — спросила она.

Ленни пожала плечами.

— Только не убирайте в шкаф.

Отец тихо усмехнулся. Мать поставила коробку в центр стола, рядом с перечёркнутым планом рассадки.

Я забрал с собой документы о доме. Не как оружие. Как границу, которую больше никто не мог стереть одним звонком.

У машины Ленни остановилась и посмотрела на окна.

— Думаешь, они изменятся?

— Не знаю.

— А если нет?

— Тогда ты всё равно будешь знать, что произошло на самом деле.

Она сжала мою руку.

В тот вечер мать впервые отправила ей не открытку и не короткое «С Рождеством». Она написала целое письмо. Но Ленни прочитала его не сразу. Сначала положила рядом с жестяной коробкой, словно проверяла, не исчезнет ли смысл слов, если оставить их без присмотра.

А на кухне у родителей, между списком долгов и планом распродажи, стоял единственный стул, который когда-то берегли для подарков.

На него мать поставила тарелку с последним печеньем и сказала:

— Это место больше никто не займёт.