Я услышал, как девочка сказала «меня никто не выбирает», а потом увидел надпись на её браслете — и побледнел

— Кто сказал тебе, что ты должна заслуживать семью? — спросил я.

Девочка сжала бумажное сердце так сильно, что блёстки впились ей в ладонь.

Было четыре часа дня. В семейном центре округа Аллегейни пахло растворимым кофе, воском для пола и сладким печеньем, которое никто из детей не трогал. За окнами ноябрьский ветер гонял по парковке жёлтые листья. Внутри взрослые улыбались так, будто выбирали не ребёнка, а диван для гостиной.

— Никто так не говорил, — ответила девочка.

— Тогда откуда ты это взяла?

Она посмотрела на своё колено. На джинсах виднелось аккуратно зашитое место.

— Из опыта.

Мне стало трудно дышать.

На бейджике было написано: «Джун, девять лет». Её светло-каштановые волосы были подстрижены неровно, левый рукав синего пальто оказался короче правого, а на правой ноге красовался белый шнурок, на левой — чёрный. На запястье она носила пластиковый браслет, похожий на больничный. Только он был старым: края пожелтели, а буквы почти стёрлись.

— У тебя красивое имя, Джун.

— Оно временное.

— Временное?

— Здесь иногда меняют имена на бейджиках. Чтобы не путаться.

Она сказала это спокойно. Слишком спокойно для девятилетнего ребёнка.

В семи метрах от нас супружеская пара закончила разговор с куратором и направилась к Джун. Женщина поправила жемчужную серьгу, мужчина убрал телефон в карман.

— Привет, милая, — сказала женщина. — Ты любишь животных?

— Да, мэм.

— А если в новом доме животных не будет?

— Я привыкну.

— Ты хорошо ладишь с другими детьми?

— Я стараюсь не мешать.

У мужчины дрогнул уголок рта.

— Это удобно, — произнёс он.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость.

Джун улыбалась им. Но это была не детская улыбка. Она будто надевала её перед собеседованием.

— Мы ещё посмотрим, — сказала женщина.

— Конечно, — ответила Джун.

Они ушли через боковую дверь и даже не оглянулись.

Улыбка исчезла с её лица мгновенно.

Я сел рядом. Пластиковый стул скрипнул под моим весом.

— Ты часто слышишь «мы ещё посмотрим»?

— Достаточно часто, чтобы знать: это значит «нет».

— А бумажное сердце зачем?

Она прикрыла карман ладонью.

— Я хотела подарить его семье.

— Какой семье?

— Любой.

Это слово ударило сильнее, чем должно было.

Она достала сердце. На лицевой стороне неровными буквами было написано: «Для моей семьи». Внутри — шесть купонов: «Один бесплатный обнимашка», «Я помогу печь блины», «Фильм выбираете вы», «Я не буду просыпаться ночью», «Я постараюсь быть хорошей».

Последняя надпись была обведена трижды.

— Джун, тебе не нужно быть хорошей, чтобы тебя оставили.

— Нужно, — тихо сказала она. — Мама так говорила.

Я замер.

— Ты помнишь маму?

— Немного. Её руки пахли мятой. И она называла меня другим именем.

Моя помощница Лора появилась у входа и показала на часы. Я должен был уехать ещё десять минут назад, но не мог отвести взгляда от браслета.

— Как она тебя называла?

Джун провела пальцем по выцветшему пластику.

— Не знаю. Там написано.

— Где?

Она медленно повернула запястье. На внутренней стороне браслета, под слоем царапин, проступили две буквы. Я наклонился ближе.

В этот момент за моей спиной хлопнула дверь кабинета, и директор центра сказала:

— Мистер Коул, нам нужно срочно поговорить о документах Джун…

ЧАСТЬ 2

— О каких документах? — спросил я, не отрывая взгляда от её браслета.

Директор центра, Сьюзен Миллер, стояла в дверях кабинета. В руке она держала тонкую папку с красной наклейкой. Бумага под её пальцами заметно дрожала.

— Не здесь, — сказала она.

— Тогда где?

— В кабинете.

Джун мгновенно убрала руку под рукав.

— Я что-то сделала?

— Нет, — ответил я. — Ты ничего не сделала.

Сьюзен посмотрела на меня так, будто хотела предупредить, но боялась произнести нужные слова.

В кабинете было тесно. На подоконнике стоял засохший фикус, а рядом лежала коробка с карандашами без ластиков. Сьюзен закрыла дверь и положила папку на стол.

— Мы не знали, что вы задержитесь, мистер Коул.

— Я тоже не знал.

— В анкете Джун есть ограничение на разглашение сведений. Её дело нельзя показывать посетителям.

— Я не посетитель. Я жертвую вашему центру деньги.

— Именно поэтому я и попросила вас войти.

Она раскрыла папку, но сразу накрыла документы ладонью.

— Вчера к нам звонил мужчина, который представился вашим семейным юристом.

Я почувствовал холод в затылке.

— У меня нет семейного юриста.

— Он назвал имя Виктор Хейл.

Я знал это имя. Хейл работал ещё на моего отца, а после его смерти стал хранителем семейного фонда. Он никогда не звонил мне без причины.

— Что ему было нужно?

— Он просил, чтобы Джун не попала в вашу программу усыновления.

Я усмехнулся, но смех вышел сухим.

— Я не собирался её усыновлять.

— Он сказал именно так: «Мистер Коул не должен проявлять к девочке интерес».

За стеной кто-то уронил пластиковый стакан. Звук показался оглушительным.

— Почему?

— Не знаю. Но утром он прислал копию документа, где утверждается, что девочка опасна для себя и окружающих.

— Джун девять лет. Она боится попросить вторую печеньку.

— Я знаю.

Сьюзен наконец убрала ладонь. В папке лежала старая медицинская выписка и фотография женщины с тёмными волосами. На обороте было написано: «Мара Коул. Не передавать родственникам».

У меня перехватило дыхание.

Мара была моей младшей сестрой. Она исчезла девять лет назад, через три недели после рождения ребёнка, о котором никто в семье не говорил. Отец сказал, что Мара уехала и не хочет возвращаться. Я поверил. Или сделал вид, что поверил.

— Где вы это взяли? — спросил я.

— В закрытом архиве. Сегодня утром одна сотрудница нашла папку за шкафом.

— Что написано в медицинской выписке?

— Я не успела прочитать всё. Но там есть имя ребёнка.

За дверью раздался детский голос:

— Мистер Коул?

Джун стояла в коридоре, прижимая бумажное сердце к груди.

— Вы знаете мою маму? — спросила она.

Я не смог ответить.

Сьюзен достала из папки небольшой лист, сложенный вчетверо. На нём виднелся знакомый почерк моей сестры. Я узнал его сразу: Мара писала букву «р» так, будто торопилась убежать от каждой строчки.

— Это было вложено в медицинскую карту, — прошептала Сьюзен.

Я развернул лист, но Джун вдруг схватила меня за рукав.

— Не читайте без меня.

Её пальцы были ледяными.

Я опустился перед ней на колени.

— Хорошо. Прочитаем вместе.

Сьюзен достала очки. За окном ветер ударил в стекло, и засохший фикус качнулся.

На первой строке было написано: «Если это когда-нибудь увидит Натан…»

А ниже стояло предложение, от которого у меня задрожали руки…

ЧАСТЬ 3

— Читайте вслух, — сказала Джун.

Мы сидели в кабинете Сьюзен. Было без десяти пять. В коридоре уже гасили часть ламп, и под дверью лежала длинная полоса жёлтого света.

Я провёл пальцем по бумаге.

«Если это когда-нибудь увидит Натан, значит, Виктор снова добрался до моего ребёнка».

Джун нахмурилась.

— Кто такой Виктор?

— Семейный юрист моего отца.

Я продолжил.

«Натан, я не оставила дочь. Мне сказали, что ты погиб в аварии и что отец запретил мне искать тебя. Я подписала временное согласие на лечение, потому что Джун была больна. Виктор обещал вернуть её через три дня. Он не вернул».

Сьюзен закрыла рот ладонью.

Внутри меня что-то обрушилось. Девять лет я считал, что Мара выбрала исчезновение. А она всё это время, возможно, считала погибшим меня.

— Дальше, — прошептала Джун.

«Её настоящее имя — Джун Мара Коул. Браслет я сделала сама, когда у неё поднялась температура. Если меня заставят исчезнуть, ищи больницу Святого Агнессы и комнату хранения старых дел. Там есть человек, который видел, как Виктор забрал документы».

В дверь постучали.

На пороге стояла пожилая женщина в зелёном медицинском халате. Она держала связку ключей и маленькую жестяную коробку с мятными леденцами.

— Я видела, — сказала она.

Сьюзен поднялась.

— Миссис Рид?

— Меня зовут Эллен Рид. Я была ночной медсестрой в Святой Агнессе. Девять лет назад Мара Коул привезла девочку с воспалением лёгких. Она плакала и всё время повторяла: «Позвоните Натану». Но Виктор Хейл приехал раньше.

— Что он сделал? — спросил я.

Эллен сжала коробку.

— Показал бумаги. Сказал, что вы не хотите знать о ребёнке. Потом забрал Марию… простите, Джун.

— Мою сестру он тоже забрал? — голос сорвался.

— Нет. Мара пришла за дочерью через три дня. Виктор уже перевёз ребёнка в другой центр. Мара кричала, что не подписывала отказ. Тогда он показал ей документ с её подписью.

— Но подпись была поддельной, — сказала Сьюзен.

Эллен кивнула.

— Я видела, как Виктор выходил из кабинета с папкой. На его рукаве была золотая булавка в виде якоря. Я запомнила, потому что он зацепил ею дверную ручку.

На столе зазвонил телефон.

Сьюзен взглянула на экран и побледнела.

— Это отделение длительного ухода «Ривербенд».

Она ответила.

— Да, слушаю… Что значит, пациентка назвала имя?… Мара Коул? Вы уверены?

Джун вскочила.

— Мама жива?

Сьюзен медленно опустила трубку.

— Она жива. Её нашли сегодня утром в списке пациентов без документов. Она почти не говорит, но повторяет одну фразу.

Я подошёл ближе.

— Какую?

Сьюзен посмотрела на меня.

— «Не отдавайте Джун человеку с якорем».

В ту же секунду мой телефон завибрировал. Сообщение пришло с номера, которого я не знал.

«Приезжай один. Если хочешь увидеть сестру живой, не сообщай никому из семьи».

Подписи не было. Только фотография: Мара на больничной койке, а на тумбочке рядом лежал конверт с логотипом моего фонда.

Джун вцепилась в мою ладонь.

— Вы тоже уйдёте?

Я посмотрел на фотографию, потом на её лицо.

И понял: тот, кто прятал Мара девять лет, теперь знал, что я нашёл Джун…