ЧАСТЬ 4 — Зять велел мне забрать избитую дочь с автовокзала, но, увидев меня у праздничного стола, перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

— Я знаю, где они держали Хлою прошлой ночью. Но если вы хотите, чтобы она пережила сегодняшний день, приезжайте одна…

Связь оборвалась.

Я посмотрела на Томаса.

— Она пытается заманить меня.

— Конечно, — ответил он. — Поэтому ты не поедешь одна.

— А Хлоя?

— Её палата охраняется. Медицинская папка исчезла из коридора, но сама Хлоя в безопасности.

Впервые за всё утро я позволила себе выдохнуть.

Марк услышал это и резко поднял голову.

— Вы не понимаете, что делаете. Если Рэйчел заговорит, моя компания рухнет.

— Она уже заговорила, — сказала я.

— Элеонора, я могу всё исправить.

— Ты так думаешь?

Он шагнул ко мне, но сотрудник поставил ладонь ему на грудь.

— Назад.

Сильвию вывели первой. Она всё ещё кричала, что я разрушила семью, хотя именно она час назад советовала бить мою дочь так, чтобы та могла подписывать бумаги.

Марк попытался позвонить адвокату. Тот ответил через несколько минут и говорил так тихо, что я почти не слышала.

— Я больше не представляю вас, — сказал он.

— Ты не можешь бросить меня сейчас!

— Могу. И уже бросил.

Марк опустил телефон. Его пальцы дрожали.

Рэйчел нашли в старом складском помещении за городом. Там стоял фургон, лежали запасные телефоны и папка Хлои. Она сама открыла дверь, когда увидела сотрудников.

— Я не хотела, чтобы её убили, — сказала Рэйчел, плача. — Я думала, Марк просто разводится. Потом увидела клюшку и поняла, что он собирается сделать.

— Почему ты позвонила мне? — спросила я.

— Потому что он сказал: «Элеонора ничего не сможет. Она старая». А я нашла вашу фотографию в его кабинете. Вы смотрели на него так, будто уже знали, чем всё закончится.

Я не ответила.

Через два часа в больнице Хлоя пришла в себя. На её лице были швы, рука лежала в фиксаторе, под глазами темнели синяки. Но когда я вошла, она попыталась улыбнуться.

— Мам, ты правда ворвалась к ним?

— Они сами открыли дверь.

Хлоя тихо засмеялась и тут же поморщилась от боли.

— Ты всё ещё носишь его?

Она посмотрела на латунного голубя, которого я сжимала в ладони.

— Конечно.

— Я думала, ты потеряла его в тот день.

— Я теряла многое. Но не тебя.

Марк и Сильвия предстали перед судом через несколько месяцев. Им предъявили обвинения в покушении на убийство, похищении, мошенничестве и вымогательстве. Рэйчел получила защиту как свидетель и передала следствию всю переписку.

Но самое тяжёлое произошло не в зале суда.

На слушании включили запись с диктофона. Марк сидел за столом защиты, бледный и неподвижный. Из динамиков прозвучал его собственный голос:

— После этого она исчезнет, а я скажу всем, что она уехала лечиться.

Он услышал себя со стороны.

Услышал, как спокойно произносил слова.

Услышал, как Сильвия советовала, куда бить.

И впервые отвернулся от матери.

— Это ты всё придумала, — прошептал он.

Сильвия повернулась к нему.

— Ты сам просил меня помочь.

— Замолчи!

— Ты обещал, что я сохраню компанию.

Судья несколько раз ударила молотком, но их голоса уже невозможно было остановить. Они обвиняли друг друга, пока запись продолжала звучать.

Я сидела рядом с Хлоей. Она держала меня за руку так крепко, что ногти впивались в кожу.

— Мам, я не хочу больше это слышать.

— Тогда смотри на меня.

Она посмотрела.

— Я здесь.

После заседания мы вернулись в дом Марка за её вещами. В спальне было пусто. Он успел убрать фотографии, украшения и одежду, словно Хлоя никогда там не жила. На стене остался только светлый прямоугольник, где раньше висел снимок с их свадьбы.

На прикроватной тумбочке лежала её красная заколка.

Хлоя взяла её и долго молчала.

— Он даже не спросил, жива ли я, — сказала она.

— Теперь это уже не твой вопрос.

Мы забрали вещи и вышли. Я закрыла дверь, но не стала оборачиваться.

Через восемь месяцев мы жили в другом городе, у реки. Хлоя ходила на физиотерапию, а я устроилась консультантом в юридическую клинику для женщин, которым никто не верил. По утрам мы пили чай на маленькой кухне, и каждый вторник Хлоя рисовала на холодильнике смешных птиц.

— Этот кто? — спросила я однажды, показывая на кривого голубя с огромными крыльями.

— Это ты, — ответила она. — Ты прилетаешь, когда всем кажется, что уже поздно.

В тот день выпал первый снег. Он ложился на подоконник тонкими белыми полосами. Я достала из ящика латунного голубя и протёрла его мягкой тканью. Погнутое крыло всё ещё не распрямилось.

Телефон зазвонил вечером.

На экране высветился незнакомый номер. Я знала, кто это, ещё до того, как ответила.

— Элеонора, — сказал Марк. — Я скоро выйду. Нам нужно поговорить.

— Нет.

— Я изменился.

— Возможно.

— Я потерял всё.

Я посмотрела на Хлою. Она сидела у окна и раскрашивала птицу жёлтым карандашом.

— Это не моя ответственность, Марк.

— Ты не можешь просто вычеркнуть меня.

— Могу.

Он замолчал.

— Хлоя рядом? — спросил он.

— Она больше не хочет с тобой разговаривать.

— Передай ей, что я люблю её.

Я закрыла глаза. Раньше я бы попыталась смягчить слова, найти оправдание, сохранить хоть какую-то связь. Но теперь знала разницу между милосердием и спасательством.

— Ты любил не её, Марк. Ты любил то, что мог у неё забрать.

— Элеонора…

— Больше не звони.

Я завершила разговор.

Хлоя подняла голову.

— Он просил прощения?

— Он просил вернуть ему доступ к нашей жизни.

— И что ты сказала?

— Что дверь закрыта.

Она улыбнулась и протянула мне рисунок. На нём были две птицы: большая и маленькая. Над ними светило кривое жёлтое солнце.

Я прикрепила рисунок к холодильнику рядом с магнитом. Потом положила ключи на стол.

Латунный голубь тихо звякнул о дерево.

Когда-то он напоминал мне о первом деле и о девочке, которая верила, что её мать может защитить всех. Теперь он напоминал о другом: иногда защитить человека — значит не позволить ему снова вернуться туда, где его ломали.

За окном падал снег.

Я закрыла шторы, выключила свет в прихожей и впервые за много лет почувствовала не тревогу, а тишину.

Маленький латунный голубь лежал у моих ключей.

Дверь была закрыта.