ЧАСТЬ 4

Майкл не поехал один.

Он бросил телефон на стол и посмотрел на нас троих.

— Я хочу услышать всё. Но не от человека, который выбирает место и время, чтобы снова управлять моей жизнью.

Ричард кивнул.

— Тогда мы поедем вместе.

— Я тоже, — сказала я.

Майкл повернулся ко мне.

— Ты уверена?

Вопрос был простым. Ответ — нет.

Но я устала убегать от одного и того же недостроенного здания внутри себя.

— Уверена.

Клиника находилась на другом конце города. Когда мы вошли в приёмную, Келвин сидел у окна, хотя за окном была глухая бетонная стена. Он постарел, но я узнала его сразу: тот же прямой нос, те же холодные глаза, которые когда-то смотрели на положительный тест в моей дрожащей руке.

Он встал.

— Мириам.

— Не произноси моё имя так, будто имеешь на него право.

Келвин усмехнулся.

— Ты всё-таки пришла.

— Это ты вызвал Майкла.

— Я вызвал сына.

Майкл остановился между нами.

— Не называй меня так, пока не объяснишь, где был тридцать один год.

Келвин поправил манжету. На ней блеснула дорогая запонка.

— Я был молод. У меня не было денег. Я думал, что ребёнок разрушит моё будущее.

— А потом ты стал успешным и решил, что можешь купить прошлое? — спросил Майкл.

Улыбка Келвина исчезла.

Ричард положил на стойку папку.

— В ней копии переводов. Каждый месяц вы отправляли деньги бывшей заведующей родильного отделения. За что?

— За молчание.

— О чём? — спросила я.

Келвин посмотрел на меня.

— О том, что ты не оставляла ребёнка ради его спасения. Ты хотела избавиться от него и потом получить деньги от семьи, которая его найдёт.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Ты знаешь, что это ложь.

— Кто поверит тебе? Ты сама написала записку.

— А ты сам написал признание в больничной книге, — сказала Эстер.

Она достала из сумки копию старого журнала. На странице стояла подпись Келвина и короткая запись: «Отец отказывается от ребёнка и не желает участвовать в его судьбе».

Келвин рванулся к бумаге.

— Это ничего не доказывает.

— Доказывает, — ответил Майкл. — Ты знал о моём существовании.

— Я не знал, что тебя нашли Уильямсы.

— Но знал, что я жив.

Келвин замолчал, и его пальцы задрожали возле запонки.

Я смотрела на человека, которому когда-то отдала всю свою юность, и вдруг поняла: он не боялся бедности. Он боялся потерять удобную жизнь. Мой страх был безжалостным, но его выбор был расчётом.

— Зачем ты позвал меня? — спросил Майкл.

— Чтобы ты помог мне сохранить клинику. Совет директоров узнал о махинациях. Если ты признаешь меня отцом, я смогу остаться во главе фонда.

Майкл усмехнулся без радости.

— Вот зачем тебе понадобился сын.

— Я твой отец!

— Биология не превращает предательство в родство.

В этот момент дверь приёмной открылась, и вошла Элеонора Уильямс. Она держала в руках небольшую деревянную коробку.

— Майкл, я должна тебе кое-что показать.

Он взял коробку. Внутри лежали детская шапочка, фотография и лист бумаги.

— Мы не скрывали тебя от правды, — сказала Элеонора. — Мы просто ждали, пока ты сам спросишь. Но в день, когда тебя нашли, Ричард хотел отвезти тебя в приют. Я не позволила. Я сказала, что если судьба оставила нам ребёнка, мы не имеем права снова оставить его.

Майкл поднял глаза.

— Вы могли рассказать мне раньше.

— Могли. И ошиблись. Мы боялись, что ты уйдёшь искать женщину, которая бросила тебя.

Я ожидала его гнева. Он имел на него право.

— Я не знаю, что мне чувствовать, — сказал Майкл.

— Тебе не нужно чувствовать что-то правильное, — ответила я. — Ты можешь ненавидеть меня.

— Я не ненавижу тебя.

Эти слова не были прощением. Но они не были и приговором.

Он открыл деревянную коробку и достал шапочку. На внутреннем шве был вышит тот же кривой полумесяц.

Я провела пальцем по нитке.

— Я связала её из старого свитера. У меня не было другой пряжи.

— Почему ты не вернулась? — спросил Майкл.

Я рассказала всё. Как стояла под дождём возле стройки. Как трижды брала сына на руки, чтобы уйти, и трижды клала обратно. Как утром увидела пустое место и поняла, что больше не имею права искать его, потому что боялась, что он окажется в ещё худшем положении из-за меня.

Майкл слушал, не перебивая.

Келвин попытался выйти, но Ричард преградил ему путь.

— Вы никуда не уйдёте с документами, — сказал он.

— Это мои бумаги!

— Нет. Это бумаги клиники, которую вы использовали для своих переводов.

Майкл позвонил в бухгалтерский отдел и распорядился заморозить счета фонда до полной проверки. Он не кричал и не угрожал. Просто лишил Келвина того, ради чего тот пришёл: доступа к деньгам и имени сына.

Келвин посмотрел на него.

— Ты пожалеешь. Без меня ты никто.

Майкл ответил не сразу.

Потом снял с себя дорогие часы и положил их на стойку, будто хотел освободить руки.

— Без тебя я стал человеком. Без тебя меня вырастили люди, которые не продавали любовь за подпись.

Келвин ушёл, не попрощавшись.

Ричард остался разбираться с документами. Элеонора отвела меня в маленькую комнату отдыха и налила чай. Я держала чашку обеими руками, но не пила.

Через несколько минут Майкл вошёл один.

— Я не готов назвать тебя мамой.

— Я не жду.

— И не знаю, смогу ли когда-нибудь простить.

— Я не буду просить.

Он сел напротив. Между нами стояла деревянная коробка.

— Но ты можешь приходить по вторникам, — сказал он. — В это время я принимаю пациентов бесплатно. Мне нужна помощь с регистрацией. Эстер сказала, что ты умеешь работать с людьми.

Я посмотрела на него.

— Ты предлагаешь мне работу?

— Я предлагаю тебе возможность быть рядом. Не как прислуге. Не как матери. Просто как Мириам.

У меня дрогнули губы.

— А если однажды ты передумаешь?

— Тогда я скажу тебе сам.

Он подвинул ко мне фотографию младенца. На снимке ткань была ещё чистой, а кривой полумесяц казался почти весёлым.

— Почему ты сохранил её? — спросила я.

— Потому что это единственная вещь, которая была со мной до того, как я научился помнить.

Я не прикоснулась к фотографии.

— Можно я однажды расскажу тебе о той ночи ещё раз? Без оправданий.

— Можно.