ЧАСТЬ 4 — В восемнадцать лет я начал платить отцу за комнату, но после его похорон одна деталь в коробке заставила Фрэнка побледнеть

ЧАСТЬ 4

…Этим человеком оказался Виктор Корнеев — бывший бухгалтер строительной фирмы Сергея Мартынова.

Я узнал его имя ещё до того, как Воронцов произнёс его вслух.

Три года назад именно Корнеев приехал к нам домой с договором кредита. Он стоял в прихожей, пах дорогим табаком и держал под мышкой чёрный кожаный портфель.

Тогда я решил, что он просто знакомый отца.

Теперь понял: он приходил не помочь. Он приходил посмотреть, насколько легко будет забрать дом.

— У него есть право потребовать всё имущество, — сказала Лебедева. — Если наследство не оформлено сегодня до пяти часов, доля уйдёт на торги.

— А кредит?

— Последний платёж просрочен на один день.

Я достал из коробки банковскую книжку. Пальцы ещё помнили шероховатость конвертов, на которых отец пять лет писал одно и то же слово: «Илья».

— Здесь почти пятнадцать тысяч.

— Не хватит, — сказала Лебедева.

— Сколько нужно?

Она назвала сумму.

Фрэнк выругался и сжал ключ от мастерской так сильно, что металл впился ему в ладонь.

— Андрей оставил ещё кое-что, — сказал Воронцов.

— Что?

Он положил передо мной папку, которую принёс с собой.

Внутри лежал список оборудования: токарный станок, сварочный аппарат, подъёмник, набор инструментов. Рядом стояли цены и подпись отца.

— Сергей не оставил тебе деньги, — продолжил Воронцов. — Он оставил долю в фирме и старые долги. Андрей продал свою машину, лодку и половину гаража, чтобы выкупить оборудование. Но не успел закрыть кредит.

Я вспомнил его рыболовные снасти. Новую куртку. Рабочие ботинки, которые он носил до дыр.

Он не покупал себе жизнь.

Он собирал мою.

— Почему вы не сказали мне раньше? — спросил я.

Фрэнк опустил глаза.

— Потому что Андрей заставил меня поклясться. Он сказал: если рассказать тебе, ты бросишь работу, продашь всё и начнёшь спасать его долги. Он хотел, чтобы ты сначала научился жить без него.

Я горько усмехнулся.

— Он прекрасно знал, что я бы это сделал.

— Именно поэтому и молчал.

В полдень мы поехали в мастерскую. Она находилась за вокзалом, в кирпичном здании с облупившимися воротами. На втором этаже пахло железом, древесной стружкой и машинным маслом.

Я вставил медный ключ в замок.

За дверью стояли станки, накрытые брезентом. На дальней стене висел лист бумаги, приколотый канцелярской кнопкой.

«Илья, не продавай это из-за страха. Сначала посмотри, что умеешь».

Я провёл ладонью по металлическому корпусу станка. Под пальцами осталась тонкая чёрная пыль.

— Он хотел, чтобы ты ремонтировал машины, — сказал Фрэнк. — Ты в детстве часами возился с его инструментами.

— Я думал, он сердился, когда я трогал их.

— Он сердился, когда ты уходил.

В этот момент снизу хлопнули ворота.

На лестнице появились Корнеев и двое мужчин в рабочих куртках. Виктор держал папку и улыбался так, будто мы встретились на деловом ужине.

— Илья Андреевич, — сказал он. — Вы получили уведомление?

— Получил.

— Тогда понимаете, что мастерская больше вам не принадлежит.

— Она никогда вам не принадлежала.

— Пока не погашен кредит, принадлежит залогодержателю.

Фрэнк шагнул вперёд.

— Ты обещал Андрею, что не тронешь мальчика.

Улыбка Корнеева стала тоньше.

— Я обещал Андрею дать ему срок. Срок закончился вместе с ним.

Он положил папку на верстак. Из неё выпал договор. Я наклонился, чтобы поднять его, и увидел последнюю страницу.

Там была подпись отца.

Но рядом стояла ещё одна — Корнеева.

Дата совпадала с днём, когда отец впервые положил передо мной счёт за комнату.

— Вы знали, что он собирает деньги, — сказал я.

— Конечно.

— Знали, что всё предназначено мне.

— Андрей был сентиментальным человеком. Это не делает его решения законными.

— А подделка подписи делает?

Виктор перестал улыбаться.

Я достал из кармана фотографию и положил её на верстак.

— Вы знали Сергея Мартынова. Вы вели его счета. Вы знали, что он оставил долю ребёнку. И вы три года ждали, пока мой отец умрёт.

— Осторожнее.

— Вы не помогали ему получить кредит. Вы вписали в договор дополнительный пункт и спрятали его от банка. По этому пункту мастерская не может перейти третьему лицу, если наследник признаёт долю в фирме.

Корнеев рванул папку к себе.

— Откуда у тебя это?

— Из коробки.

Он побледнел.

Фрэнк шагнул к нему.

— Андрей оставил копии у нотариуса. Я забрал их утром.

Корнеев перевернул страницы. На последнем листе стояла отметка нотариуса и дата: документ был зарегистрирован за два дня до смерти отца.

Виктор вдруг рассмеялся.

— Вы думаете, это спасёт вас? Фирма обременена долгами. Получишь долю — получишь и рабочих, которым Сергей не заплатил.

— Сколько рабочих?

— Сорок два.

Я посмотрел на ряды станков.

Отец не пытался спрятать от меня наследство. Он пытался дать мне возможность решить, что с ним делать.

— Где список долгов? — спросил я.

Корнеев промолчал.

Воронцов достал из папки копию старого бухгалтерского отчёта.

— У меня есть. И в нём указано, что большая часть задолженности появилась после смерти Сергея. Подпись под переводами — ваша, Виктор.

Корнеев резко повернулся к нему.

— Вы ничего не докажете.

— Мне не нужно доказывать, — ответил Воронцов. — Я выкупил эти долги утром.

В комнате стало тесно от тишины и запаха масла.

— Зачем? — спросил я.

— Потому что мой сын оставил тебе не только кровь. Он оставил тебе последствия своих ошибок. Я слишком поздно понял, что Андрей всё это время нёс их один.

Воронцов передал мне расписку.

Сорок два долга были погашены. Корнеев больше не мог требовать фирму через рабочих. Оставался только банковский кредит.

Я открыл банковскую книжку и посмотрел на сумму.

— Я внесу всё, что есть.

— Тогда не хватит на дом, — сказала Лебедева, которая приехала следом за нами.

Я оглянулся на станки.

— Дом не продаём.

Фрэнк нахмурился.

— Илья, ты не обязан сохранять стены ради него.

— Я сохраняю не стены.

Я достал из коробки тетрадь отца. Между страницами лежал последний конверт, которого раньше я не заметил. Внутри находилась квитанция: отец внёс крупный первоначальный взнос за мастерскую, а дом заложил только на недостающую сумму. Если продать рыболовную лодку, гараж и оборудование, долг можно было закрыть.

Но оборудование было единственным способом заработать.

Я понял, что отец оставил мне не готовое спасение. Он оставил выбор, который сам не успел сделать.

— Станки не продаём, — сказал я. — Я беру мастерскую и принимаю долю. Буду работать.

Фрэнк посмотрел на меня.

— С сорока двумя долгами?

— С сорока двумя людьми. Это не одно и то же.

Корнеев усмехнулся.

— Ты ничего не понимаешь в бизнесе.

— Зато понимаю в том, что бывает, когда взрослые прячут правду за цифрами.

Я повернулся к Лебедевой.

— Сколько времени нужно, чтобы переоформить кредит на мастерскую и снять дом с залога?

Она просмотрела документы.

— Если Воронцов действительно погасил долги фирмы, а наследство оформлено, банк даст вам год на выплату. Но только при одном условии.

— Каком?

— Вы должны сами стать владельцем и управляющим. Не доверенное лицо. Не временный наследник.

Я посмотрел на фотографию Сергея, потом на тетрадь отца.

— Согласен.

Корнеев резко взял договор со стола.

— Вы все сойдёте с ума. У тебя нет опыта.

— Опыт есть, — ответил я. — Пять лет я платил за комнату и думал, что отец меня наказывает. Оказалось, он учил меня считать цену каждой вещи.

Виктор бросил папку на пол и спустился по лестнице. Он потерял фирму, которую хотел забрать, и деньги, которые рассчитывал получить за дом. Но я не чувствовал победы.

Я чувствовал усталость.

Через неделю мы открыли мастерскую. Рабочие пришли утром — сначала трое, потом ещё семеро. Я показал им список долгов и сказал правду: денег мало, впереди тяжёлый год, никто не получит обещаний, которые я не смогу выполнить.

Седой механик по имени Степан спросил:

— А почему мы должны тебе верить?

Я положил на верстак коричневую тетрадь отца.

— Не должны. Просто посмотрите, кто за нас уже заплатил.

Степан долго листал страницы. Потом снял кепку.

— Андрей всегда говорил, что ты вернёшься.

— Он говорил обо мне?

— Каждый раз, когда закрывал смену.

Я отвернулся к станку, чтобы никто не заметил, как дрогнуло лицо.

Вечером Фрэнк принёс из дома мамину сахарницу. Оказалось, отец хранил её в шкафу мастерской вместе с моими школьными поделками и первой парой ботинок.

Я поставил сахарницу на полку над верстаком. Медная проволока на крышке блеснула в свете лампы.

Внизу гремел первый станок.

На его корпусе я прикрепил листок из тетради отца — тот, где он записал: «Илья отказался от новых ботинок».

Под ним я написал сегодняшнюю дату и одну строку:

«Больше не отказываюсь».