ЧАСТЬ 4

В этот момент на улице резко хлопнула автомобильная дверь.

Мама посмотрела на меня.

— Он приехал.

Я знала, о ком она говорила. Отец не появлялся у нас почти два года, но его голос до сих пор жил в моей памяти: спокойный, уверенный, такой, каким говорят люди, привыкшие, что им уступают.

Ноа выпрямился.

— Я могу спрятаться в кладовке.

— Нет, — сказала я.

— Я маленький для кладовки.

— Дело не в размере.

Он посмотрел на меня и кивнул, будто понял больше, чем я успела сказать.

В дверь постучали.

Не громко. Три точных удара.

Мама сжала телефон, но не открыла сразу. Потом повернула ручку.

Отец стоял на крыльце в светлом пальто, с папкой под мышкой. Его волосы были уложены, на ботинках не осталось ни капли грязи, хотя на улице моросил дождь. Он всегда выглядел так, будто заранее подготовился к чужому беспорядку.

— Джейн, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

— Ты мог позвонить.

— Я звонил.

— Ты звонил три раза за два года.

Он перевёл взгляд на меня.

— Кристина, ты собираешься на школьное мероприятие?

— Да.

— С ним?

Отец посмотрел на Ноа так, словно увидел не человека, а проблему, которую забыли убрать с дороги.

— Его зовут Ноа, — сказала я.

— Я знаю, как его зовут. Я говорю о том, что ты не обязана тратить вечер на сопровождение.

Ноа тихо произнёс:

— Я тоже не обязан.

Отец усмехнулся.

— Вот видишь? Даже он понимает.

Я почувствовала, как золотая звезда давит на кожу возле уха.

— Ты написал в школу, что Ноа плохо на меня влияет?

— Я написал, что ты принимаешь решения не самостоятельно.

Мама шагнула вперёд.

— Ты не видел дочь почти два года. На каком основании ты решил, что знаешь, чего она хочет?

— На основании того, что она отказалась от художественной программы в другом городе.

Я замерла.

Отец открыл папку и достал копию письма.

— Ты могла поступить в училище, Кристина. Но осталась здесь. Почему? Потому что Ноа нуждается в тебе.

— Нет.

— Тебе не нужно защищать его из вежливости.

— Я его не защищаю.

— Тогда объясни, почему отказалась от места.

Я посмотрела на маму. Она закрыла глаза, будто уже знала ответ, который я сама избегала.

Письмо из училища лежало у меня в ящике шесть месяцев. Я не отказалась официально, но не отправила подтверждение. Мне казалось, что если я уеду, Ноа останется один. Я называла это дружбой. Иногда — страхом. Никогда не спрашивала себя, чего хочу я.

Отец заметил моё молчание.

— Вот именно.

Ноа сделал шаг ко мне.

— Я не просил её оставаться.

— Возможно, ты не умеешь просить прямо, — сказал отец.

У Ноа дрогнуло лицо. Я увидела, как его пальцы сжались в кулак.

Мама заговорила тихо:

— Достаточно.

— Нет, Джейн. Ты растила её так, чтобы она чувствовала себя ответственной за всех. Сначала за меня, потом за тебя, теперь за него.

Эти слова попали точно в самое больное место.

Ноа посмотрел на меня.

— Ты хотела в училище?

Я не ответила.

Он повторил:

— Кристина, ты хотела?

— Да.

Мама резко вдохнула.

Отец сложил бумаги.

— Тогда поезжай. И перестань устраивать из жалости образ жизни.

Ноа отвернулся.

Я ожидала, что он начнёт спорить. Что скажет, будто я нужна ему. Что напомнит о двенадцати годах, о школьных обедах, о клятве на мизинцах.

Он сказал другое:

— Поезжай.

Я уставилась на него.

— Что?

— В училище. Поезжай.

— А ты?

— Я буду здесь.

— Но мы обещали…

— Обещание не должно быть клеткой.

Он произнёс это без обиды. Именно поэтому мне стало больнее.

Мама взяла меня за плечи.

— Ты можешь быть его человеком и всё равно выбрать свою дорогу.

— А если я уеду, всё изменится.

— Конечно, изменится, — сказал Ноа. — Мы научимся новым вещам.

— Например?

Он поднял сломанный стебель розмарина.

— Ты будешь присылать мне фотографии плохих картин. Я буду присылать тебе статистику бейсбола. И раз в неделю ты будешь звонить, чтобы я объяснял, почему мой любимый игрок лучше твоего.

— А если ты забудешь?

— Я поставлю напоминание.

Отец наблюдал за нами с выражением человека, который пришёл выиграть спор, но обнаружил, что спорить больше не с кем.

Мама повернулась к нему.

— Ты хотел решить за неё, с кем ей идти и куда ей ехать. Но ты даже не знал, что она уже получила приглашение.

— Я знаю достаточно.

— Нет, — сказала я. — Ты знаешь только то, что можно положить в папку.

Он посмотрел на меня.

— Я твой отец.

— Тогда спроси меня, а не школу.

В прихожей стало тесно от всех невысказанных лет.

Отец опустил папку.

— Я боялся, что ты проживёшь не свою жизнь.

— И решил отнять у меня право самой ошибаться?

Он провёл ладонью по лицу.

— Я думал, что спасаю тебя.

Ноа тихо сказал:

— Людей нельзя спасать без разрешения.

Отец посмотрел на него, и впервые за весь разговор в его лице появилась не раздражённость, а растерянность.

— Ты прав, — ответил он.

Это признание не исправило двух лет отсутствия. Не вернуло мне детство и не сделало его снова близким. Но оно остановило его руку, когда он хотел убрать бумаги обратно в папку.

— Я отзову жалобу, — сказал он.

— Ты сам должен позвонить в школу, — ответила мама.

— Позвоню.

— И не будешь говорить за Кристину.

Он посмотрел на меня.

— Не буду.

Ноа поправил бабочку.

— Мы опаздываем.

Я схватила сумочку. Мама сняла с вешалки его тёмное пальто, которое он забыл в прошлый раз, и протянула ему.

— Спасибо, миссис Джейн.

— Зови меня просто Джейн.

— Тогда спасибо, Джейн.

На школьном дворе музыка уже звучала. В окнах спортзала мелькали разноцветные огни, а у входа стоял тот самый преподаватель, который когда-то раздавал нам коробочки с изюмом.

— Ну что, готовы? — спросила она.

— Нет, — сказал Ноа.

Я посмотрела на него.

— Почему?

— Я не знаю, как танцевать под эту песню.

— Ты не умел и под прошлую.

— Это была плохая песня.

— Эта тоже.

Мы вошли в зал.

Никто не остановил музыку. Никто не объявил нас особенными. Несколько ребят помахали Ноа, кто-то крикнул мне, чтобы я подошла к фотографу. Обычный вечер продолжался, и от этого у меня защемило сердце сильнее, чем от всех громких речей.

Когда началась медленная песня, Ноа протянул руку.

— Кристина.

— Да?

— Ты всё ещё пойдёшь в училище?

Я посмотрела на его ладонь.

— Да.

— Хорошо.

— Ты не расстроился?

— Расстроился. Но это не значит, что ты должна отказаться.

Я вложила свою руку в его.

— А ты всё ещё пойдёшь со мной танцевать?

— Конечно. Я купил бабочку в ноябре.

Он наступил мне на ногу через три секунды.

— Ты ужасно танцуешь.

— Это ты неправильно поставила ногу.

— Я стою на месте.

— Именно.

Мы смеялись, пока музыка текла вокруг нас. Потом Ноа вдруг стал серьёзным.

— Кристина?

— Что?

— В училище не забывай есть.

Я сжала его пальцы.

— Только если ты будешь иногда напоминать.

— Буду.

— И не потому, что обещал моей маме.

— Не потому.

— А почему?

Он посмотрел на мою золотую заколку, потом на рисунок динозавра, который я прикрепила к его карману вместо бутоньерки.

— Потому что ты моя лучшая подруга.

В конце вечера мы вышли к машине. Ноа нёс мои туфли, а я держала его пальто. Мама открыла багажник, отец стоял чуть поодаль и разговаривал со школьной администрацией по телефону. Он не вмешивался. Просто выполнял то, что обещал.

Ноа остановился возле машины и достал из кармана маленький свёрток.

— Это тебе.

Внутри лежал кусочек картона, вырезанный в форме мизинца. На нём были нарисованы две кривые линии и дата сегодняшнего дня.

— Ты сделал это на уроке труда?

— Да.

— Что это?

— Наша новая обещательная карточка.

На обратной стороне было написано: «Поговорить в субботу. Не спасать. Быть рядом».

Я подняла глаза.

— Ты сам это придумал?

— Да.

— А если я нарушу?