ЧАСТЬ 4

— Второй документ датирован днём нашего развода, — сказал нотариус. — Если вы сейчас в больнице, приезжать не нужно. Я остановил оформление. Но мне важно знать: вы когда-нибудь подписывали обязательство передать Андресу деньги?

— Никогда.

— Тогда не разговаривайте с ним наедине и ничего не передавайте. Я пришлю к вам сотрудницу архива с копиями.

Связь оборвалась.

Я опустила телефон.

Мерседес закрыла глаза. Дыхание у неё всё ещё было тяжёлым, но ровнее, чем десять минут назад.

Андрес стоял у двери, зажатый между Пилар и врачом. На его манжете расплывалось коричневое пятно, и я вдруг поняла, что это действительно была кровь. Наверное, он порезался, вскрывая упаковку.

— Ты подделал мою подпись? — спросила я.

— Клара, я могу объяснить.

— Ответь.

Он посмотрел на мать.

— Я просто хотел защитить Лауру и ребёнка.

— Подменив лекарства своей матери?

— Я не хотел её убивать!

— Но хотел, чтобы она выглядела недееспособной.

Он не ответил.

И этого оказалось достаточно.

Врач позвал Пилар, чтобы подготовить Мерседес к переводу в отделение наблюдения. Пока они занимались пациенткой, Андрес попытался пройти мимо меня.

Я перегородила ему дорогу.

— Ты сказал, что мне нужно приехать ради списка лекарств.

— Мне было страшно.

— Тебе было страшно потерять дом.

— Это дом моей семьи!

— Нет. Это дом твоей матери. И она только что сказала, кому он его оставила.

Он сжал кулаки.

— Ты думаешь, фонд тебя примет? Ты даже не являешься её дочерью.

— Зато я не пыталась превратить её в больную свидетельницу собственного наследства.

Его лицо дёрнулось.

— Ты всегда считала себя лучше нас.

— Нет. Я просто четыре года думала, что забота не должна оплачиваться страхом.

Пилар вернулась с двумя сотрудниками клиники. Один из них держал поднос с упаковками, найденными в сумке Мерседес. Второй нёс пакет с образцами.

— Господин Ортега, — сказала Пилар, — до выяснения обстоятельств вы не можете забирать вещи пациентки.

— Я её сын.

— А я отвечаю за сохранность медицинских материалов.

— Она моя мать!

Из палаты донёсся слабый голос:

— И именно поэтому ты должен был беречь меня.

Андрес побелел.

Мерседес лежала с открытыми глазами. Врач разрешил ей говорить только короткими фразами, но она всё равно продолжила:

— Я подписала бумаги для фонда не потому, что хотела наказать тебя. Я увидела, что ты делаешь с Кларой, и поняла: если оставить тебе дом, ты превратишь его в ещё одну клетку.

— Ты всё отдала чужим людям?

— Я отдала его детям из приюта. Тем, кто не может защитить себя от взрослых.

Он рассмеялся, но смех вышел сухим и надломленным.

— А Кларе что?

Мерседес посмотрела на меня.

— Ей я оставила не дом.

Я не понимала.

— Тогда что?

— Правду. И деньги на лечение, которое ты оплатила сама, когда потеряла ребёнка.

У меня перехватило дыхание.

После выкидыша Андрес сказал, что страховая отказала, а у Мерседес нет сбережений. Я продала золотые серьги матери, взяла кредит и ни разу не спросила, куда исчезли деньги, которые Андрес обещал вернуть.

Мерседес кивнула на папку.

— Он не говорил тебе, что я каждый месяц перечисляла ему деньги на твой счёт.

Я посмотрела на Андреса.

— Ты сказал, что лечение оплатил твой отец.

— Я собирался вернуть всё.

— Четыре года?

— Я не мог.

Пилар положила передо мной банковскую выписку. Переводы действительно уходили Мерседес мне, но каждый раз через счёт Андреса. В тот же день он снимал ту же сумму наличными.

Он присваивал деньги, которые мать отправляла мне.

И всё это время я считала себя обузой.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сдвинулось. Не любовь. Не надежда. Просто старое обвинение, которое наконец перестало принадлежать мне.

— Почему ты не сказала мне раньше? — спросила я Мерседес.

— Потому что боялась сына. И потому что сама помогла ему стать таким.

Андрес отвернулся.

— Мама, прекрати.

— Нет. Я слишком долго молчала, когда он говорил за всех.

В коридор пришла женщина с кожаной папкой. Это была архивистка нотариальной конторы. Она достала копию второго документа и положила её рядом с медицинской картой.

— Подпись госпожи Веги нанесена поверх старого текста, — сказала она. — Чернила не совпадают. Кроме того, свидетель, указанный в документе, умер за два года до даты подписания.

Андрес резко шагнул к папке.

— Вы не имеете права!

— Имею, — ответила женщина. — Документ уже передан нотариусу для аннулирования.

Он схватил лист, смял его и бросил на пол.

Никто не остановил его.

Ему больше нечем было прикрываться.

Но неожиданность ждала не меня и не его.

Мерседес попросила Пилар наклониться и что-то прошептала ей. Медсестра достала из тумбочки небольшой конверт, запечатанный сургучом цвета тёмного мёда.

— Это должно быть передано Кларе, если Андрес снова приведёт её в больницу под ложным предлогом, — сказала Пилар.

Я узнала почерк Мерседес на лицевой стороне.

«Для Клары. Открыть после того, как он потребует от неё подписать бумаги».

— Ты знала, что он позвонит? — спросила я.

— Я знала, что он придёт за последним документом.

Внутри лежал не договор. Там были письма.

Мерседес писала их мне почти год, но не отправляла. В каждом описывала, как Андрес заставлял её менять показания, как убеждал отказаться от фонда, как говорил, что я после развода никому не нужна и всё равно вернусь, если он позвонит ночью.

Последнее письмо было коротким.

«Я не прошу тебя простить меня. Прошу только не поверить ему, если он скажет, что я всё придумала из-за болезни».

Я прочитала его дважды.

Потом подошла к кровати.

— Я не знаю, смогу ли простить тебя.

— Я знаю.

— Но я не брошу тебя здесь.

Мерседес сжала мои пальцы. Её рука была сухой и лёгкой, совсем не похожей на ту руку, которая когда-то толкала меня к кухонной раковине со словами: «Ты же теперь часть семьи».

— Почему? — спросила она.

— Потому что помощь не должна зависеть от того, кто прав.

Андрес услышал это и резко повернулся.

— Ты останешься?

— До утра. С врачом. Не с тобой.

— Клара, пожалуйста.

— Нет. Все документы отправятся нотариусу. Банковские выписки тоже. Лаура узнает, на какие деньги ты оплачивал её беременность. А Мерседес сама решит, хочет ли видеть тебя после выписки.

Он побледнел ещё сильнее.

— Ты разрушишь мою семью.

— Нет, Андрес. Я просто больше не буду держать её на себе.

Лаура позвонила ему в ту же минуту. Телефон завибрировал в его руке. Он посмотрел на экран, затем на мать, на поддельную подпись у своих ног и на медицинский пакет, который Пилар запечатала при всех.

Он не ответил.

Звонок прекратился.

Сразу начался второй.

Потом третий.

Андрес медленно сел на пластиковый стул, прижимая телефон к ладони. Никакого наследства. Никакого удобного виновника. Никакой бумажной цепочки, которая превратила бы меня в его должницу.

Только он сам и всё, что он сделал.

Утром нотариус подтвердил, что дом перейдёт благотворительному фонду. Деньги с материнского счёта заморозили до проверки переводов. Поддельное согласие аннулировали, а Мерседес перевели в палату, где рядом с её кроватью могла находиться только та, кого она укажет сама.

Она указала меня.

Я не стала её дочерью снова.

И не стала Андресу сестрой, спасательницей или свидетелем его удобной версии жизни.

Я была просто Кларой, которая пришла узнать правду и осталась ровно настолько, насколько сама решила.

Перед уходом Мерседес попросила меня достать из сумочки медный апельсин — такой же, как тот, что лежал у меня дома. Оказалось, она купила его много лет назад и всё это время носила с собой второй.

— Возьми, — сказала она. — Первый был обещанием. Второй — извинением.

Я положила брелок рядом с её ладонью.

— Оставь его себе. Тебе тоже нужно помнить, что кислое не всегда можно превратить в терпимое.

За стеклом палаты Андрес стоял у автомата с водой. В его руке звонил телефон, но он не двигался. На экране снова появилось имя Лауры.

Мерседес закрыла глаза и прошептала:

— Клара, ответь ей. Пусть она услышит правду не от него.

Я нажала кнопку вызова и поднесла телефон к её кровати.

Из динамика донёсся испуганный голос Лауры:

— Андрес, почему нотариус только что сказал, что ты никогда не был владельцем дома?

Мерседес открыла глаза.

И впервые за эту ночь сама протянула руку к телефону.

— Потому что он не потерял дом, — сказала она. — Он потерял право лгать от имени семьи.