ЧАСТЬ 4 — Я приехала в отель с дочерью, а ночью незнакомец увидел нас в своей постели — и его лицо резко побледнело

ЧАСТЬ 4

До девяти оставалось двадцать семь минут.

Джеймс сунул телефон в карман.

— Я еду в мастерскую.

— Нет, — сказала Элеонора. — Ты едешь на заседание совета.

Он повернулся к ней.

— Заседание отменяется.

— Ты не можешь отменить продажу одним капризом.

— Могу. Пока ещё могу.

— Если ты не подпишешь бумаги, кредиторы заберут всё.

Я не вмешивалась. Хлоя держала меня за палец, а я чувствовала, как её маленькая ладонь возвращает мне способность дышать.

Клара достала из сумки ключи от автомобиля.

— Мастерская в сорока минутах отсюда.

— В двадцати семи, — сказал Джеймс.

Он шагнул к выходу, но я остановила его.

— Я еду с тобой.

— Беверли…

— Ты двенадцать лет жил с моей жизнью, придуманной твоей матерью. Теперь я хочу услышать настоящую.

Элеонора резко взяла со стола папку.

— Вы никуда не поедете с этими документами.

Клара перехватила её руку.

— Если вы ещё раз прикоснётесь к архиву, я сама расскажу совету, кто приказал вынести оригиналы.

Элеонора посмотрела на неё с настоящей ненавистью.

— Ты была всего лишь секретарём.

— Нет, — ответила Клара. — Я была человеком, который двадцать семь лет сохранял ваши тайны.

Через минуту мы уже спускались в подземный гараж. Хлоя сидела в детском кресле, Джеральд был пристёгнут рядом, а я устроилась спереди с папкой на коленях. Джеймс вёл машину так, словно пытался обогнать собственное прошлое.

На выезде он резко затормозил.

— Что случилось? — спросила я.

Он смотрел на стеклянные двери гостиницы.

Элеонора стояла у входа. В руке она держала телефон.

— Она вызвала совет сюда, — сказал Джеймс. — И, вероятно, уже рассказала им, что ты шантажируешь компанию.

— Я не шантажирую.

— Я знаю.

Это были первые слова, которые я услышала от него и которым поверила.

Мастерская Уолтера стояла на окраине города, за старой железной дорогой. Здание было маленьким, кирпичным, с заколоченными окнами и вывеской, на которой сохранились только две буквы фамилии. Внутри пахло древесной пылью, машинным маслом и засохшим клеем.

У верстака нас ждал пожилой мужчина в шерстяной жилетке.

— Дэвид Моррис, — представился он. — Я работал с вашим отцом.

Он протянул Джеймсу плоскую металлическую коробку.

— Здесь то, что Уолтер не успел забрать.

Джеймс открыл крышку. Внутри лежали чертежи, нотариальный договор и небольшая тетрадь с обтрепанным корешком.

Я узнала тетрадь сразу.

— Она была у отца.

— Он оставил её мне в ночь перед тем, как его обвинили, — сказал Дэвид. — Просил передать вам, когда вы будете готовы услышать всю правду.

— Какую правду?

Дэвид посмотрел на Джеймса.

— Уолтер не просто разработал отели. Он передал права своей дочери, Беверли. По договору компания могла использовать проект только до тех пор, пока выплачивала ей долю.

Я медленно раскрыла тетрадь.

На первой странице стояло моё имя.

Джеймс взял договор. Его глаза пробежали по строкам.

— Значит, половина «Меридиан» принадлежит Беверли.

— Не половина, — сказал Дэвид. — Семьдесят процентов. Каллоуэй-старший получил временную лицензию. Но через год подделал дополнительное соглашение, будто Уолтер продал права навсегда.

— А оригинал? — спросила я.

Дэвид коснулся металлической коробки.

— Перед вами.

У меня дрогнули колени. Я села на стул возле верстака, обхватив папку обеими руками.

Джеймс медленно опустился напротив.

— Ты имеешь право ненавидеть меня.

— Я ненавижу не тебя.

— Но ты думала, что я отказался от Хлои.

— Ты не искал меня.

— Я искал. Мать сказала, что ты уехала и не хочешь меня видеть. Я написал тебе семь писем.

— Я получила одно.

— Теперь мы знаем почему.

Он открыл тетрадь. Между страницами лежали копии писем с датами отправки. Семь конвертов. Семь моих адресов. Ни одного дошедшего.

Я почувствовала, как за двенадцать лет внутри меня ломается нечто твёрдое, на чём держалась вся моя злость.

— Я не могу вернуть тебе эти годы, — сказал Джеймс.

— Нет.

— Но могу вернуть тебе имя твоего отца.

В девять двадцать мы вернулись в «Меридиан-хаус». В большом зале совета уже собрались директора, бухгалтеры и Элеонора. На экране висела презентация о продаже здания. Рядом стояла стопка бумаг с закладками.

Элеонора поднялась.

— Ты опоздал.

— Зато приехал не один.

Мы вошли вместе с Кларой и Дэвидом. Старик положил оригинал договора на стол.

Один из директоров надел очки.

— Что это?

— Основание, на котором моя семья украла компанию Хартвеллов, — ответил Джеймс.

В зале стало так тихо, что я услышала гудение вентиляции.

Элеонора побледнела.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю. Я отменяю продажу.

— Тогда ты потеряешь всё.

— Нет. Я потеряю должность.

Он положил на стол подписанное заявление об уходе.

— Но компания больше не будет принадлежать тем, кто строил её на лжи.

Председатель совета вскрыл договор. Дэвид показал нотариальную печать, а Клара передала каждому директору копии писем. Элеонора попыталась забрать бумаги, но никто не позволил ей приблизиться к столу.

— Ты предала собственного сына, — сказал Джеймс.

— Я спасала его от нищеты.

— Нет. Ты спасала фамилию от правды.

Она посмотрела на меня.

— И что ты будешь делать? Отберёшь гостиницы? Закроешь людей без работы?

Я открыла папку.

— Нет. Я оставлю сеть работать. Но все выплаты по лицензии будут перечислены в фонд имени Уолтера Хартвелла. Работники сохранят места. Руководство сменится.

Джеймс взглянул на меня.

— Ты всё уже решила?

— Я двенадцать лет жила без права решать. Мне надоело ждать разрешения.

Он улыбнулся едва заметно. Не прежней улыбкой, которой когда-то пытался сгладить любой спор, а усталой, честной.

Элеонора вышла из зала, но у лифта остановилась.

— Джеймс, ты действительно выберешь её?

Он посмотрел на Хлою, которая сидела рядом со мной и рисовала слона на обороте старого бланка.

— Я выбираю не её вместо тебя, мама. Я выбираю правду вместо тебя.

Она ничего не ответила и уехала вниз.

После заседания мы с Джеймсом остались в пустом коридоре возле старой витрины. В ней стоял первый макет отеля, созданный моим отцом. Деревянные стены, крошечные окна, маленькая медная крыша. Я помнила, как он собирал его ночами.

— Хлоя знает, кто я? — спросил Джеймс.

— Она знает, что её отец умер.

Он вздрогнул.

— Почему ты так сказала?

— Потому что человек, которого я любила, исчез. А тот, кто стоял в моей комнате ночью, был незнакомцем.

Он кивнул. Спорить не стал.

— Можно я начну с правды? Без обещаний, без требований.

Я посмотрела на него.

— Начни с того, чтобы спросить её, хочет ли она познакомиться.

Джеймс опустился на корточки перед Хлоей. Она подняла голову, прижимая к груди Джеральда.

— Привет, — сказал он. — Меня зовут Джеймс.

— Я знаю. Ты живёшь в большой комнате.

Он рассмеялся, и смех вышел хриплым.

— Иногда.

— А ты умеешь рисовать слонов?

— Нет. Но могу научиться.

Хлоя протянула ему карандаш.

— Тогда рисуй уши. У Джеральда одно кривое.

Джеймс взял карандаш двумя пальцами, будто это был самый важный документ в его жизни.

Я стояла рядом и смотрела, как он выводит первую неровную линию. Не как отец, который внезапно получил прощение. Не как хозяин империи, потерявший её. Просто как мужчина, которому наконец дали шанс сделать один честный шаг.

На столе совета лежал договор Уолтера с моей подписью в будущем разделе наследования. Рядом — старая карточка от номера сто десять, которую Джеймс так и не выбросил.

Хлоя наклонилась над рисунком и строго сказала:

— Нет, дядя Джеймс. Ухо должно быть больше.

Он послушно стёр линию.

А я впервые увидела, как человек, привыкший строить огромные здания, учится рисовать маленького слона.