ЧАСТЬ 4

…Кэтрин прижала телефон к уху и несколько секунд молчала, слушая голос на другом конце линии.

Я видела, как у неё дрогнули пальцы.

— Повторите, пожалуйста, — сказала она.

В архиве пахло старой бумагой и мятными леденцами Лидии. Крамер стоял у стола, опираясь на трость. Эльза держалась за спинку стула. Никто не двигался.

— Что они сказали? — спросила я.

Кэтрин убрала телефон от лица.

— В клинике нашли заявление Фрэнка на хранение биологического материала. Он сдал образец за две недели до моего исчезновения.

Я не сразу поняла смысл.

— Зачем?

— Чтобы доказать, что я его дочь, если меня найдут. Но в архиве есть ещё одна отметка. Образец был взят повторно через год после моего исчезновения.

Лидия закрыла рот ладонью.

— Кто сдавал второй?

Кэтрин посмотрела на Крамера.

Тот побледнел, но не отступил.

— Это ничего не доказывает, — сказал он.

— Доказывает, — ответил голос в телефоне. — Второй образец принадлежит человеку, который подписывал документы об усыновлении Кэтрин Беккер.

Кэтрин включила громкую связь.

Женщина на линии представилась архивариусом клиники. Она говорила быстро, будто сама боялась услышать собственные слова.

— Мы сравнили подписи и даты. Второй образец был сдан Виктором Крамером. Он хотел проверить родство, потому что сомневался: девочка могла быть дочерью Фрэнка, но не вашей.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

Крамер сжал трость.

— Это незаконно добытая информация.

— В архиве есть разрешение, — сказала Кэтрин. — Подписанное вами.

Она раскрыла папку и достала копию. Внизу стояла знакомая печать, а под ней — подпись Крамера.

Он сам оставил след.

Но дальше было то, чего я не ожидала.

Архивариус продолжила:

— Результат показал, что Виктор Крамер является биологическим отцом Кэтрин.

Эльза ахнула.

Лидия отшатнулась от стола.

Я посмотрела на Кэтрин, потом на Крамера. Серо-карие глаза моей дочери вдруг показались мне ещё более знакомыми, чем прежде.

Фрэнк знал.

Он знал, что Кэтрин родилась не от него. Но любил её как свою. И когда Крамер потребовал вернуть ребёнка, Фрэнк решил спрятать её, даже если для этого пришлось позволить мне поверить, что она погибла или была похищена навсегда.

— Нет, — сказала Кэтрин. — Нет, это неправда.

Крамер протянул к ней руку.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я понимаю достаточно. Вы не искали меня двадцать один год. Вы искали бумаги.

Он ударил ладонью по столу.

— Тебе дали имя, дом и образование. Я обеспечил, чтобы ты была жива!

— Вы обеспечили, чтобы я не могла найти мать.

Её голос сорвался. Я шагнула к ней и взяла за руку.

Кожа у неё была тёплой. Настоящей.

Крамер заметил этот жест и усмехнулся.

— Анна, вы хотите знать, почему Фрэнк молчал? Потому что он понимал: если вы узнаете, что ребёнок не его, вы сами откажетесь от девочки.

Я повернулась к нему.

— Вы ничего обо мне не знаете.

— Я знаю, что он боялся вашей боли.

— Нет. Он боялся собственной трусости.

Лидия заплакала.

— Фрэнк приезжал ко мне каждую неделю, — сказала она. — Он просил вернуть Кэтрин. Я не возвращала. Мне казалось, что если она останется у Беккеров, то будет в безопасности. А потом Крамер пригрозил, что уничтожит всех, кто заговорит.

— Почему вы написали мне только сейчас? — спросила Кэтрин.

Лидия сняла кольцо в форме птицы и положила его на папку.

— Потому что Эвелин Беккер умерла. Перед смертью она оставила мне письмо. В нём было сказано, что ты должна узнать имя своей матери до того, как Крамер доберётся до архива.

— А Томас?

— Он жив. И он пришёл к нам.

Эта фраза прозвучала так неожиданно, что Кэтрин выпрямилась.

В дверях стоял пожилой мужчина с тростью и мокрым шарфом. Он держал в руках маленькую картонную коробку.

— Я не хотел, чтобы ты узнала всё так, — сказал он.

Кэтрин смотрела на него, не моргая.

— Вы знали, что я не ваша дочь?

— С самого начала.

— И всё равно называли меня Кларой.

— Потому что боялся потерять тебя. Но страх не оправдывает ложь.

Он открыл коробку. Внутри лежала детская красная варежка с оторванной металлической кнопкой.

Я узнала её сразу.

На внутренней стороне, выцветшими чернилами, было написано: «К. Рид. Левая».

Кэтрин взяла варежку. Её плечи задрожали.

— Я помню площадку, — прошептала она. — Помню жёлтую горку. И мужчину, который сказал, что мама ждёт меня за воротами.

— Это был не Фрэнк, — сказала Эльза. — Фрэнк забрал тебя у него через несколько минут.

Крамер шагнул к двери.

— Я не обязан слушать семейные фантазии.

Кэтрин встала перед ним.

— Обязаны. Потому что все документы уже у нотариуса, а копии отправлены в редакцию и в службу защиты детей. Ваша подпись, счёт и результаты анализа больше не исчезнут.

Крамер поднял трость, будто хотел оттолкнуть её.

Я перехватила его запястье.

Рука у него оказалась удивительно лёгкой.

— Не прикасайтесь к моей дочери, — сказала я.

Он посмотрел на меня, потом на красную варежку в руках Кэтрин. Его лицо стало серым.

Через час мы вышли из архива вместе с Эльзой и Томасом. На улице пахло мокрым кирпичом. Кэтрин не отпускала мою руку, но и не делала вид, что двадцати одного года не существовало.

Мы сели в маленьком кафе напротив вокзала. На столе между нами остывал чай, а красная варежка лежала на блюдце, словно доказательство, которому не нужен был перевод.

— Я злюсь на тебя, — сказала Кэтрин.

— Ты имеешь право.

— Я злюсь на Фрэнка.

— Я тоже.

— Но я хочу увидеть комнату.

Я кивнула.

— Она всё ещё такая же.

— С лавандовыми стенами?

— И со звёздами на потолке.

Кэтрин улыбнулась сквозь слёзы.

— А шампунь?

Я рассмеялась впервые за много лет, но смех сразу превратился в плач.

— Он давно высох.

— Тогда купим новый.

Мы не поехали сразу. Сначала Кэтрин позвонила в клинику и попросила выдать ей полную копию архива. Потом Эльза отдала все документы нотариусу. Томас признался, что готов выступить свидетелем, даже если ему придётся рассказать о каждом своём обмане.

Крамер не дождался никого. Он ушёл через запасной выход, но его имя уже было в каждой копии, отправленной тем утром.

Ему было нужно одно — чтобы Кэтрин осталась без имени и без прошлого. Именно это он потерял.

Лидия не просила у меня прощения. Она понимала, что одних слов недостаточно. Она согласилась каждый день помогать Эльзе разбирать архив и передавать документы семьям, чьи дети тоже исчезли из старых списков.

Я не знала, смогу ли когда-нибудь назвать её сестрой Фрэнка без боли.

Но когда она встала передо мной у вокзала, я сказала:

— Если вы хотите что-то исправить, начните с тех папок.

Лидия кивнула.

— Начну сегодня.

Вечером Кэтрин вошла в свою комнату. Она провела пальцами по лавандовой стене, затем сняла с потолка одну светящуюся звезду, которая держалась на краю уже много лет.

— Можно я оставлю её себе?

— Конечно.

— А остальное изменим?

Я посмотрела на маленькие туфельки у двери. Они были слишком тесными даже для детской памяти.

— Не всё, — ответила я. — Некоторые вещи должны остаться, чтобы мы помнили, откуда ты вернулась.

Кэтрин поставила красную варежку рядом с туфельками.

Потом достала из папки письмо Фрэнка и прочитала последнюю строчку вслух:

— «Если однажды она постучит, открой ей не комнату, Анна. Открой ей своё сердце».

Я накрыла её руку своей.

За потолочными звёздами уже не было видно прежней темноты.

— Мама, — сказала Кэтрин, — я пришла домой с одной варежкой.

И положила её мне на ладонь.