ЧАСТЬ 4 — На свадьбе дочери букет упал мне в руки, а через семнадцать минут жених запретил гостям покидать виноградник

ЧАСТЬ 4

Октавио произнёс это почти беззвучно, но все услышали.

— Оригинал у нотариуса Монтальво.

Родриго резко повернулся к нему.

— Замолчи.

— Ты сказал, что он сгорел.

— Я сказал то, что должен был сказать.

Палома уже набирала номер.

— Господин Монтальво? Это Палома Ибарра. Мы едем к вам с сотрудниками прокуратуры. Никому не открывайте архив без официального разрешения.

— Он не откроет, — усмехнулся Октавио. — Потому что архив закрыт с прошлого года.

— Тогда мы взломаем не дверь, а ваш план, — сказала Палома.

Виноградник наполнился движением. Гостей попросили оставаться в зале, охранников отвели в сторону, музыканты замолчали. Кто-то плакал, кто-то снимал происходящее на телефон, а кто-то уже звонил журналистам.

Родриго пытался вернуть контроль.

— Наталья, подойди ко мне. Я всё объясню.

Она не двинулась.

— Ты объяснял мне это шесть месяцев.

— Я защищал тебя.

— Ты забрал мои документы.

— Чтобы ты не наделала глупостей.

— Ты запер меня.

— Потому что ты была не в себе.

Палома подняла телефон, на котором всё ещё горел значок записи.

— Продолжайте, Родриго. Вы очень ясно формулируете свою защиту.

Он замолчал.

И впервые услышал собственные слова со стороны.

Палома включила запись из комнаты для подарков. Там звучал его голос: «Моя жена останется со мной». Затем запись с камеры: «Подпишешь сейчас. В полночь всё станет необратимым».

Родриго смотрел на экран, будто слова произносил другой человек.

— Вы не имеете права, — прошептал он.

— Вы сами дали нам право, когда угрожали дочери моей клиентки, — ответила Палома.

Октавио потребовал адвоката. Адвокат приехал через двадцать минут, выслушал первые показания, посмотрел на записи и отозвал Родриго в сторону.

— Я не буду представлять вас в уголовном деле, — сказал он.

— Вы мой адвокат!

— Я был вашим адвокатом, пока считал, что речь идёт о споре по договору. Теперь речь идёт о подделке, удержании человека и попытке перевести чужие деньги.

Родриго побледнел.

— Вы бросаете меня?

— Нет. Я отказываюсь лгать за вас.

В два часа ночи мы приехали к нотариальному архиву. Здание стояло на тихой улице, за рынком, и пахло пылью, воском и мокрым камнем. Монтальво встретил нас в жилете поверх пижамы, держа связку ключей.

— Ваш отец приходил ко мне за неделю до смерти, — сказал он Наталье.

— Почему вы никогда не рассказывали?

— Он запретил. Сказал, что если с ним что-нибудь случится, документ должен попасть к вам только после двадцати пяти лет или после попытки Барраганов забрать управление фондом.

— Мне уже двадцать семь.

— Но до сегодняшнего дня вы не пытались забрать управление.

Он провёл нас в подземное хранилище. На металлической полке стояла небольшая деревянная коробка с выжженной буквой «Р».

Я узнала её сразу. Отец хранил в такой коробке свои старые часы.

Монтальво достал запечатанный пакет.

— Здесь последняя воля Рафаэля Моралеса и приложение к брачному соглашению его дочери.

Наталья смотрела на печать.

— Я не знаю, смогу ли это прочитать.

— Прочитаем вместе, — сказала я.

В документе отец оставлял Наталье не просто долю в компании. Он передавал ей полный контроль над семейным фондом и право отменить любые сделки, заключённые без её свободного согласия. Но существовало условие: если кто-либо принуждает её к браку или пытается использовать её имя для незаконного перевода, управление фондом автоматически переходило независимому попечителю, а все материалы направлялись в прокуратуру.

— Папа знал, что они придут, — сказала Наталья.

Монтальво кивнул.

— Он не доверял Октавио. И особенно не доверял его сыну.

Палома прочитала приложение до конца и вдруг остановилась.

— Здесь указан второй попечитель.

— Кто? — спросила я.

Она посмотрела на меня.

— Елена Моралес.

У меня перехватило дыхание.

— Я?

Наталья заплакала.

— Папа выбрал тебя, потому что ты единственный человек, который никогда не будет использовать мои деньги против меня.

На рассвете сотрудники прокуратуры изъяли все документы из дома Барраганов. Банк заморозил перевод. Больница провела внутреннюю проверку и подтвердила: к закупкам я доступа не имела, а поддельные документы создали на компьютере Родриго.

Через три недели свадьбу официально признали несостоявшейся из-за принуждения. Родриго предъявили обвинения. Октавио потерял должность в семейном фонде и право распоряжаться его счетами.

Я не присутствовала на заседаниях, когда они просили о снисхождении.

Я была занята другим.

В комнате Натальи в моём доме всё ещё стоял чемодан, который она собрала перед свадьбой. Внутри лежали два платья, зарядное устройство и маленькая фотография отца. Рядом на столе я нашла её свадебную туфлю, испачканную виноградной пылью.

Наталья забрала фотографию, но туфлю оставила.

— Я больше не хочу помнить этот день, — сказала она.

— Не обязана.

— А ты?

Я посмотрела на заколку в форме виноградного листа. Металл был поцарапан моей ладонью.

— Я буду помнить только то, что ты попросила меня не отпустить тебя.

Через два месяца мы переехали в Керетаро. Наталья сняла небольшую мастерскую на первом этаже старого дома. В окне висели образцы тканей, на подоконнике рос базилик, а по утрам она варила кофе и открывала дверь раньше всех соседей.

Я осталась работать в больнице, но больше не боялась каждого звонка бухгалтерии. По вечерам помогала дочери составлять сметы. Иногда она ошибалась, злилась, бросала карандаш, а потом смеялась над собой.

Однажды зимой выпал первый снег — редкий для нашего города. Наталья стояла у окна рядом со своим маленьким племянником Мигелем и показывала ему рисунок будущей мастерской.

— Здесь будет большой стол, — сказала она.

— А здесь мама будет пить чай, — добавил Мигель.

— Только если вы не будете разбрасывать карандаши.

Он протянул мне рисунок. На нём были три кривых фигуры, виноградная лоза и маленький зелёный лист.

— Это ты, бабушка, — сказал он. — Ты держишь дверь.

Я улыбнулась.

— Нет, теперь дверь держишь ты.

Через полгода пришло письмо от Родриго. Он писал, что осознал ошибки, что скучает, что адвокаты говорят о возможности смягчить обвинения, если Наталья даст показания в его пользу.

В конце стояла фраза: «Мы всё ещё можем начать сначала».

Наталья прочитала письмо на кухне, сложила его и положила рядом с мусорным ведром.

— Ты хочешь ответить? — спросила я.

Она покачала головой.

— Я уже ответила. Тем, что не вернулась.

Я выбросила письмо.

В тот вечер мы закрыли мастерскую раньше. На ручке двери висела маленькая металлическая заколка в форме виноградного листа. Наталья сняла её с моей сумки и прикрепила к ключам.

— Пусть теперь открывает двери, — сказала она.

Я посмотрела на дочь, на тёплый свет в окне и на снег, который таял на камнях.

Больше я никого не держала.

Я просто была рядом.