ЧАСТЬ 4

— Кто-то уже начал вывод средств из фонда…

В палате снова наступила тишина.

Даже Вероника перестала улыбаться.

— Сколько? — спросил я.

— Двадцать восемь миллионов, — ответил нотариус. — Перевод разбит на шесть частей. Деньги уходят через счета благотворительной организации в штате Делавэр.

Энтони резко поднялся.

— Это не я.

— Я вас ещё ни в чём не обвинял, — сказал я.

Он замолчал.

Следователь Маркова забрала телефон у нотариуса и отдала его своему помощнику.

— Немедленно заморозьте переводы.

— Уже поздно, — ответил нотариус. — Четыре платежа прошли.

Вероника закрыла глаза.

Я смотрел на неё и понимал: её план был шире, чем убийство. Пока все думали о моей смерти, кто-то должен был украсть деньги фонда, а потом обвинить в этом меня. Если бы я умер, история выглядела бы безупречно: жадный бизнесмен оставил после себя долги, поддельное завещание и следы преступления.

— Где документы на перевод? — спросил я.

Нотариус замялся.

— Их принёс ваш адвокат.

— Какой именно?

Он назвал имя.

Мой адвокат Харрис.

Я почувствовал, как внутри что-то обрывается. Харрис сопровождал мою семью пятнадцать лет. Он знал каждый счёт, каждый фонд, каждую слабость.

— Позвоните ему, — сказал я.

Нотариус набрал номер. После третьего гудка ответил помощник Харриса.

— Господин Харрис не может говорить.

— Почему?

— Он в аэропорту.

Елена посмотрела на Матео.

— Узнайте, какой рейс.

Матео кивнул и вышел.

Вероника вдруг засмеялась. Негромко, почти безумно.

— Вы думаете, что победили? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Я думаю, что ты слишком много говорила.

Она нахмурилась.

Елена включила запись ещё раз. Голос Вероники разнёсся по палате:

«Доминик слишком доверчив, чтобы заметить, кто перерезал тормозной шланг».

Вероника слушала собственные слова со стороны. На третьем предложении её лицо изменилось. Она словно увидела себя глазами чужого человека: не невесту, не скорбящую женщину, а человека, который спокойно обсуждал смерть того, кто собирался отдать ей жизнь.

— Вы не можете использовать это, — прошептала она.

— Можем, — ответила Елена. — Запись получена добровольно свидетелем, а остальные материалы подтверждены экспертизой.

Грейс выпрямилась.

— Я сама включила телефон в комнате для белья.

Вероника посмотрела на неё.

— Ты всего лишь горничная.

— Была, — ответила Грейс. — Теперь я свидетель.

Через десять минут Веронику вывели. Она прошла мимо моей кровати, остановилась и тихо сказала:

— Ты всё равно меня любил.

— Любил женщину, которой ты притворялась.

— Я могла всё исправить.

— Нет. Ты могла остановиться.

Она отвернулась.

Энтони забрали следующим. Перед дверью он обернулся.

— Доминик, мы семья.

— Семья не режет тормоза.

Доктор Брейди отказался разговаривать. Рикардо заплакал, когда услышал, что Ник погиб в машине. Он повторял, что не знал о водителе, но это уже ничего не меняло.

Через час Матео вернулся.

— Харриса задержали в аэропорту. У него паспорт, билет в Лиссабон и флешка с копиями всех документов.

— Деньги?

— Часть заморожена. Остальное успели перевести на счёт подставной фирмы.

— Вернём?

— Вернём. Он оставил следы.

В ту ночь я впервые остался один.

Грейс стояла у двери.

— Вам нужна помощь?

Я посмотрел на неё.

— Мне нужно поблагодарить вас.

— Тогда начните с того, что больше никогда не будете делать вид, будто не слышите людей.

Я улыбнулся.

— Это разумный совет.

Она достала из кармана ту самую серебряную булавку с треснувшей головкой.

— Я забрала её обратно.

— Она спасла мне жизнь.

— Нет, — сказала Грейс. — Вы сами решили проснуться.

Через три недели я вернулся в пентхаус.

В нём всё осталось на месте, но дом казался чужим. В гостиной стояли нераспакованные коробки с подарками к свадьбе. На рояле лежала фотография, где Вероника смеялась, прижавшись ко мне. Я перевернул её лицом вниз, но не выбросил.

В спальне пустовал шкаф. Её платья исчезли. На полке осталась только одна вещь — стеклянная баночка с засохшей веточкой лаванды. Вероника говорила, что этот запах помогает ей спать.

Я открыл окно и выбросил баночку.

Потом долго стоял в тишине.

Не от злости.

От облегчения.

Фонд Ника продолжил работать. Мы оплатили лечение семье его жены, купили оборудование для независимой проверки автомобилей и открыли горячую линию для водителей, которые боялись сообщать о неисправностях.

Грейс стала руководить программой помощи пострадавшим. Она больше не носила серое платье. На первой встрече появилась в зелёном пальто и с тем же упрямым выражением лица.

— Вам идёт цвет, — сказал я.

— А вам идёт жизнь, — ответила она.

Я не знал, что сказать.

Она рассмеялась.

— Не пугайтесь. Это не предложение.

— Я и не испугался.

— Вы опять врёте.

Впервые за много месяцев я смеялся по-настоящему.

Прошло ещё два месяца.

Суд назначил слушания. Веронике, Энтони, Брейди, Рикардо и Харрису предъявили обвинения. Деньги вернули почти полностью. Остаток покрыл страховой фонд, который я создал ещё до аварии.

Я не приходил на каждое заседание.

Мне больше не нужно было смотреть, как они теряют всё. Они сами выбрали этот путь.

Однажды вечером я сидел на кухне нового дома за городом. За окном падал первый снег. На столе остывал чай, а рядом лежал рисунок, который прислала дочь Ника, Эмили.

На рисунке была синяя машина, большое жёлтое солнце и четыре человечка, державшихся за руки.

— Где здесь ты? — спросил я, когда она приехала на выходные.

— Вот этот, — сказала Эмили, показывая на маленькую фигурку возле машины. — Ты её починил.

— Я не умею чинить машины.

— Но починил то, что случилось с папой.

Я не нашёл ответа.

Эмили положила голову мне на плечо.

— Ты теперь останешься?

— Если ты позволишь.

— Позволю. Но только если будешь приходить на мои соревнования.

— На все.

— Даже если будет снег?

— Особенно если будет снег.

Через неделю мне пришло письмо от Вероники.

Она писала, что сожалеет. Что боялась бедности. Что Харрис убедил её, будто я никогда не узнаю правду. Что она всё ещё любит меня и хочет поговорить без адвокатов.

Я прочитал письмо один раз.

Потом ответил двумя строками:

«Я слышал тебя тогда. Теперь услышал себя. Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений».

Письмо я отправил не ей, а её адвокату.

Больше она не писала.

В марте я продал пентхаус. Не потому, что хотел забыть прошлое. Просто мне больше не нужен был дом, где каждый коридор напоминал о чужой игре.

На последнем осмотре я зашёл в спальню и увидел на тумбочке старую коробку с медицинскими документами. Внутри лежала серебряная булавка с треснувшей головкой.

Я взял её с собой.

Теперь она прикреплена к внутренней стороне моего пальто. Никто её не замечает. И это мне нравится.

Иногда самые важные вещи не блестят и не требуют благодарности.

Они просто остаются рядом, когда остальные уходят.

В первый день весны я приехал к Эмили на школьные соревнования. Снег таял на воротнике, дети кричали на площадке, а Грейс стояла у ограды с двумя стаканами горячего шоколада.

— Вы опоздали, — сказала она.

— На три минуты.

— Я записала.

Она протянула мне стакан.

— Как ты?

— Спокойно.

— Это новое слово для вас?

— Да.

Эмили пробежала мимо и крикнула:

— Доминик, смотри!

Я посмотрел. Она пересекла финиш первой.

Грейс улыбнулась.