ЧАСТЬ 4 — Я узнала, что деверь едет с нами на годовщину, и спокойная улыбка мужа вдруг исчезла

ЧАСТЬ 4

…Я развернула лист и увидела заявление об отказе от пересадки.

Внизу стояла подпись Геннадия.

Дата — сегодняшняя.

— Ты отказался от операции? — спросила я.

— От донорской пересадки. Не от лечения.

— Здесь написано, что ты не согласен на дальнейшее обследование в рамках программы.

— Потому что Катя не должна становиться донором.

— А Костя должен был?

Геннадий опустил голову.

Костя стоял у стены, прижав ладонь к правому боку. На его лице проступили капли пота.

— Я сам предложил, — сказал он.

— Ты сам предложил молча поселиться у нас и заставить всех гадать, что происходит?

— Если бы я сказал прямо, ты бы не пустила меня к Гене.

— Я бы вызвала врача.

— А Гена бы отказался.

— Он и так отказался.

— Потому что узнал про мою почку.

Костя заговорил быстро, почти сердито, словно боялся остановиться:

— Я получил результаты утром. У меня подозрение на опухоль, но врач сказал, что это может быть доброкачественное образование. Я не знаю, что будет после операции. Но я знаю, что Гена не переживёт ещё один год на диализе, если можно было его спасти.

Геннадий поднял глаза.

— Замолчи.

— Нет. Ты всю жизнь молчишь, когда надо просить помощи.

— Я не просил тебя резать себя на части.

— А я не просил тебя быть моим младшим братом, когда мне было тридцать. Ты сам им был.

Костя пошатнулся. Я успела подхватить его за локоть. Под пальцами куртка оказалась влажной и горячей.

— Сядь.

— Я нормально.

— Ты сейчас упадёшь.

— Наташ, у нас поезд через два часа, — пробормотал Геннадий.

Я повернулась к нему.

— Никакого поезда.

— Я хотел, чтобы у нас осталась годовщина.

— Она никуда не денется. А вот ты и Костя можете не дойти до утра, если продолжите изображать железных мужчин.

Я вызвала машину до клиники. Пока мы спускались, Катя держала отца под руку, а Геннадий всё пытался вырваться.

— Я сам.

— Пап, — сказала она, — если ещё раз скажешь это, я привяжу тебя к перилам.

Он посмотрел на неё и неожиданно улыбнулся.

— Ты стала похожа на мать.

— Я знаю. Поэтому спорить бессмысленно.

В приёмном отделении пахло антисептиком и мокрыми куртками. Костю увезли на обследование сразу. Геннадия посадили под капельницу, хотя он долго убеждал медсестру, что ему просто нужно полежать.

— Мне нельзя здесь оставаться, — говорил он.

— Почему?

— Потому что Костя один.

— Он в больнице, Гена. Не на необитаемом острове.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю. Ты всю жизнь путал любовь с обязанностью всё выдерживать самому.

Он посмотрел на меня.

— Я боялся, что ты устанешь.

— Я устала не от твоей болезни. Я устала от того, что ты лишил меня права быть рядом.

В три часа ночи вышел врач Кости. Невысокий мужчина в синем халате, с бумагами в руке.

— Образование небольшое. Похоже на доброкачественное, но удалять нужно. Операция утром.

— Он может быть донором? — спросил Геннадий.

Врач посмотрел на него поверх очков.

— Сейчас этот вопрос закрыт. И, если честно, хорошо, что вы не успели принять окончательное решение.

Геннадий прикрыл лицо ладонями.

Катя стояла рядом, сжимая свою папку.

— А я могу пройти повторное обследование? — спросила она.

— Можете. Но решение всё равно будет принимать комиссия, а не семья за кухонным столом.

Я впервые за вечер выдохнула.

Утром Костю перевели в палату. Он был бледный, но пытался шутить.

— Ну что, Наташ, Суздаль отменяется?

— Переносится.

— Я там комнату снял.

— Значит, не пропадёт.

Геннадий сел на край кровати. Несколько секунд братья молчали. Потом он достал из кармана связку ключей и положил её Косте на ладонь. Среди обычных ключей поблёскивала та самая медная пластинка с номером двенадцать.

— Это что? — спросила я.

— Номер в Суздале, — сказал Костя. — Я снял две комнаты. Хотел, чтобы мы все были рядом.

— Ты даже это продумал?

— Я много чего продумал.

Геннадий сжал его пальцы.

— Ты больше ничего не подписываешь без меня.

— А ты больше ничего не скрываешь от Наташи.

— Договорились.

— И Катю не трогаете, пока врачи сами не скажут, что нужно.

— Договорились, — повторил Геннадий.

Катя положила свою папку ему на колени.

— А это ты прочитаешь после завтрака.

— Что там?

— Мой результат. И список вопросов врачу.

Геннадий посмотрел на неё с тревогой.

— Ты не обязана меня спасать.

— Знаю. Но я обязана не позволять тебе делать вид, будто ты никому не нужен.

Костя отвернулся к стене, а я заметила, как он вытер глаза большим пальцем, будто убирал соринку.

Через неделю ему сделали операцию. Образование оказалось доброкачественным. Донорское обследование Кати продолжили, но врачи решили не торопиться: сначала Геннадия стабилизировали, подобрали лечение и поставили в программу ожидания. Он всё ещё спорил, ворчал и требовал нормального чая, но больше не прятал бумаги в карман.

Суздаль мы не отменили. Поехали позже, когда врачи разрешили Косте выйти из палаты, а Геннадий смог провести дорогу без остановок.

В гостевом доме хозяйка поставила на стол четыре чашки, хотя мы бронировали две.

— Костя заранее звонил, — объяснила она. — Сказал, что у вас семья большая.

Я посмотрела на него.

— Семья у нас не большая.

— Зато шумная, — ответил Костя.

Геннадий взял меня за руку под столом.

— Наташ, прости.

Я сжала его пальцы.

— Поговорим после ужина.

— Это угроза?

— Это тридцать лет брака. Ты должен знать.

Катя засмеялась. Костя тоже, но тут же поморщился и прижал ладонь к боку.

— Не геройствуй, — сказала я.

— Уже поздно.

— Для геройства всегда поздно. Для правды — нет.

Мы сидели у окна, но я не смотрела наружу. Передо мной лежала медная пластинка с номером двенадцать, которую Костя снял со связки и положил рядом с моей тарелкой.

— Зачем ты отдаёшь её мне? — спросила я.

— Чтобы в следующий раз ты сама решала, кого пускать в комнату.

— В следующий раз сначала звони.

— А если мимо буду идти?

— Иди дальше.

Он улыбнулся.

Геннадий поднял чашку.

— За тридцать лет.

— За то, что доживём до следующих, — сказала Катя.

Я посмотрела на мужа, на его уставшее лицо, на Костю, который наконец перестал прятать руку за спиной, и поняла: наша поездка началась не с дороги и не с гостиницы. Она началась с того момента, когда трое взрослых мужчин и одна упрямая женщина перестали решать судьбу друг друга в одиночку.

Костя подвинул ко мне медную пластинку.

— Наташ, можно я завтра снова пойду с вами на экскурсию?

Я положила её в карман и ответила:

— Только если сначала скажешь, куда именно ты собрался.