ЧАСТЬ 4 — Моя беременная жена исчезла из дома, а мать назвала это её безумием — но при виде детской надписи побледнела

ЧАСТЬ 4

…но и человеку, которого мать не могла купить.

Роза достала из кармана медсестры маленький ключ от шкафчика.

— Копия у нотариуса, — сказала она. — И у управляющего банком.

Мать резко повернулась к ней.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю, — ответила Роза. — Я возвращаю им то, что вы отняли.

В коридоре послышались тяжёлые шаги.

Я увидел за матовым стеклом силуэт мужчины в форме водителя. В руке он держал кожаную папку.

Грейс побледнела.

— Это Лука. Он работал на твоего отца.

Я знал Луку. Он возил меня в детстве на тренировки и однажды отвёз к южному крылу, когда мать сказала, что я «слишком шумный». Я помнил только его ладонь на своём плече и запах машинного масла.

Дверь открылась.

— Госпожа Росси распорядилась перевезти ребёнка, — сказал Лука. — Вот документы.

Он протянул папку мне.

Я не взял её.

— Кто подписал?

— Ваша мать.

— А ты зачем приехал?

Лука опустил взгляд на спящего мальчика.

— Потому что она сказала, будто вы погибли в Праге.

Мать дёрнулась.

— Я сказала, что он не сможет приехать!

— Нет, — произнёс Лука. — Вы сказали, что Маттео не должен знать о рождении ребёнка.

Грейс закрыла глаза.

Я почувствовал, как внутри меня поднимается не ярость, а тяжёлая, почти физическая ясность. Мать не действовала в панике. Она составила маршрут, бумаги, запасную клинику и человека, который должен был унести моего сына, пока я стоял в нескольких комнатах от него.

Лука достал из кармана конверт.

— Это передал мне Антонио Белли перед увольнением. Он велел отдать его вам, если госпожа Росси снова начнёт распоряжаться ребёнком.

Внутри лежал оригинал журнала и короткая записка.

«Маттео, ты не был плохим мальчиком. Тебя запирали, чтобы ты привык подчиняться. Не дай им сделать это с твоей женой».

Я перечитал эти строки дважды.

Мать смотрела на записку, будто надеялась, что бумага сама исчезнет.

— Ты не понимаешь, что удерживало эту семью, — сказала она. — Твой отец оставил долги, врагов и людей, которые ждали, когда мы ослабеем. Я держала всё вместе.

— Ты держала нас запертыми.

— Я не позволила тебе стать таким, как он.

— Ты сделала меня его продолжением.

Роза отвернулась. Доктор Витале забрала у Луки папку и порвала распоряжение о перевозке пополам.

— Этот ребёнок никуда не поедет без согласия матери, — сказала она. — А мать сейчас слишком слаба, чтобы спорить с вами физически, но достаточно ясна, чтобы говорить за себя.

Грейс приподнялась на локте.

— Я хочу, чтобы все документы о ребёнке хранились у клиники и нотариуса. Не у Росси. Не у его матери. У меня и у Маттео вместе.

Я посмотрел на неё.

— Ты всё ещё хочешь, чтобы моё имя там было?

— Я хочу увидеть, что ты понимаешь разницу между защитой и контролем.

Ответить было нечем. Поэтому я кивнул.

Потом взял ручку со стола и подписал отказ от единоличного управления семейным фондом. Следом написал распоряжение, отменяющее все полномочия матери в отношении Грейс и ребёнка.

Мать шагнула ко мне.

— Ты отдаёшь ей всё?

— Нет. Я возвращаю ей то, что ты у неё забрала.

— А если враги придут?

— Тогда я буду говорить с ними сам. Не пряча за своей спиной беременную женщину.

Она засмеялась, но смех вышел сухим.

— Ты думаешь, можешь просто перечеркнуть годы?

— Нет. Поэтому и не перечёркиваю.

Я передал оригиналы Розе.

— Отвези их к нотариусу. И забери свои вещи из поместья.

Роза застыла.

— Мне?

— Ты больше не работаешь на мою мать. Но если захочешь остаться рядом с нами, место для тебя будет.

Она вытерла глаза краем разорванного рукава.

— Я останусь рядом с Грейс, пока она сама не скажет, что я ей не нужна.

— Именно так и должно быть.

Мать молча вышла в коридор. У дверей она остановилась.

— Маттео, я действительно любила тебя.

Я посмотрел на неё.

— Верю.

Она явно не ожидала этого.

— Но любовь не даёт права стирать человеку память, запирать его жену и забирать его сына.

— Я боялась потерять вас.

— Ты потеряла нас не потому, что боялась. Ты решила, что страх даёт тебе право выбирать за всех.

Она ушла, не забрав ни папку, ни брошь, ни даже пальто, которое оставила на спинке стула.

Я не стал её останавливать.

Через час в палату пришёл нотариус. За ним — представитель банка, которому Роза передала копию журнала. Семейный фонд заморозили до проверки документов. Дом Росси опечатали не силой и не скандалом, а потому, что ни один управляющий больше не согласился выполнять распоряжения моей матери без письменного подтверждения Грейс и нотариуса.

Лука дал показания о ночном переезде и признался, что дважды привозил еду в южное крыло. Он плакал, когда просил у Грейс прощения.

Она не простила его сразу.

Но сказала:

— Приходите завтра и принесите список всех, кто помогал ей. Не ради мести. Ради того, чтобы никто больше не оказался за той дверью.

К утру я снова спустился в убежище один.

Лампочка под потолком мигала. На койке лежал плюшевый медведь Грейс — Роза нашла его среди вещей, которые мать приказала вывезти из детской.

Я подошёл к стене.

Под старой детской надписью всё ещё оставались свежие буквы Грейс: «Если пришёл с оружием, оставь его».

Я достал из кармана её кольцо и надел себе на палец, потому что она пока была слишком слаба, чтобы принять его обратно.

Потом взял кусок мела и написал рядом с моими детскими инициалами:

«Я ПРИШЁЛ. ДВЕРЬ БОЛЬШЕ НЕ ЗАКРОЕТСЯ».

В палате Грейс уже держала сына на руках. Мальчик морщил нос и сердито цеплялся за край её больничной рубашки.

— Он похож на тебя, — сказала она.

— Надеюсь, только внешне.

Грейс устало улыбнулась.

— Ты правда отказался от фонда?

— От права распоряжаться им единолично. Деньги пойдут на защиту женщин, которых удерживают под видом лечения. И на восстановление южного крыла.

— Зачем восстанавливать?

Я посмотрел на маленький свёрток у неё на руках.

— Чтобы там больше никогда не было койки.

Она протянула мне сына.

Я взял его осторожно, будто он был сделан из света и хрупкого стекла.

Мальчик открыл глаза и сжал мой палец.

Грейс заметила кольцо на моей руке.

— Ты не обязан носить его, пока я не решу, хочу ли снова быть твоей женой.

— Я знаю.

— И не называй это возвращением.

— Не буду.

— Тогда как это назвать?

Я посмотрел на её запястье, на следы верёвки, на сына, который уже заснул у меня на груди.

— Первым днём, когда я не решаю за тебя.

Грейс долго молчала. Потом осторожно коснулась моего рукава.

— Завтра мы вместе выберем ему имя.

Это было не прощение.

Но это было приглашение остаться рядом и заслужить его.

Внизу, в старом убежище, детская надпись всё ещё просила выпустить мальчика наружу.

А рядом с ней теперь стояло моё имя — не как подпись хозяина, а как обещание свидетеля:

«Я ПРИШЁЛ».