ЧАСТЬ 4 — Моя дочь оказалась в реанимации после «случайного» выстрела, а незнакомка в больнице вдруг достала знакомую карту и побледнела

ЧАСТЬ 4

Маркус не успел закончить фразу, как двери запасного выхода распахнулись.

В коридор вошли двое сотрудников службы безопасности и мужчина в тёмном пальто. Я узнала его сразу — Артур Кейн, бывший руководитель внутренней охраны «Вермиллиона».

Он остановился, увидев наручники на Симоне.

— Я опоздал?

— На несколько лет, — ответила я.

Артур усмехнулся, но улыбка быстро исчезла. За его спиной Маркус уже поднял оружие.

— Руки так, чтобы я их видел.

— Не торопись, Виктория. У меня есть копия архива и люди в здании.

— А у меня есть запись, на которой ты подтверждаешь приказ убить Изабеллу.

Артур замер.

Симон резко повернулся к нему.

— Ты сказал, что уничтожил всё!

— Я сказал, что уничтожил оригиналы, — процедил Артур.

— Вы оба говорите так, будто моей дочери нет за этой дверью, — сказала я.

Мой голос звучал тихо, но от этого Артур побледнел сильнее.

Следователь забрал у Елены накопитель с архивом. Второй полицейский снял с Артура оружие и защёлкнул наручники.

— Вы имеете право хранить молчание, — произнёс он.

Артур посмотрел на Симона.

— Ты обещал, что она никогда не вернётся.

— Замолчи.

— Ты сказал, что девочка станет препятствием.

Симон рванулся вперёд, но его удержали.

— Я не приказывал её убивать!

— Нет, — спокойно сказала я. — Ты просто создал условия, в которых другой человек решил, что это разрешено.

В это время телефон женщины в белом костюме зазвонил. Она посмотрела на экран, и её лицо стало серым.

— Это мой банк. Счета заблокированы.

Елена забрала телефон и положила его на стойку.

— Все переводы заморожены. Активы, оформленные на Хлою, тоже.

Женщина посмотрела на меня.

— Ты всё отняла.

— Нет. Я остановила вас там, где вы собирались украсть.

— Симон говорил, что ты погибла.

— Теперь вы знаете, почему не стоит верить человеку, который врёт одной семье ради другой.

Через час следователи увели всех троих. Хлою отправили под надзор специалистов, потому что она была несовершеннолетней. Перед уходом она остановилась у двери реанимации.

— Я не думала, что стрела попадёт так сильно, — прошептала она.

Я посмотрела на неё.

— А моя дочь думала, что ты её подруга.

Хлоя заплакала.

Я не почувствовала торжества.

Только усталость.

В три часа ночи хирург наконец вышел.

— Операция завершена. Она жива.

Мои колени подогнулись, и я впервые за много лет позволила себе заплакать. Маркус отвернулся к окну. Елена тихо прикрыла дверь.

Изабелла провела в реанимации ещё двенадцать дней.

Когда она открыла глаза, первым делом спросила:

— Ты приехала?

Я взяла её за руку.

— Я обещала.

— Папа тоже обещал.

У меня сжалось сердце.

— Я знаю.

— Он больше не придёт?

Я долго молчала, потом ответила честно:

— Он сможет увидеть тебя только тогда, когда врачи и следователь разрешат. Но решать будешь ты.

Она посмотрела на меня мутными после лекарств глазами.

— Я не хочу его видеть.

— Хорошо.

— Ты не злишься?

— Нет. Ты имеешь право выбирать, кого впускать в свою жизнь.

Через три недели я пришла в комнату Симона забрать последние вещи.

Там пахло дорогим табаком и тем самым древесным лосьоном, который я когда-то подарила ему в годовщину свадьбы. На столе лежал снимок: мы втроём у моря, Изабелла держит мой компас и смеётся, потому что стрелка всё время крутилась в её ладони.

Фотография была единственной вещью, которую я забрала.

Комната стала пустой.

Не страшной.

Просто пустой.

Суд длился почти четыре месяца. Симон признал часть финансовых преступлений, но отрицал приказ о нападении. Запись, голосовые сообщения, школьная камера и показания Хлои разрушили его защиту.

Его приговорили к длительному сроку. Артуру дали ещё больше. Мать Хлои получила условный срок и запрет приближаться к Изабелле, потому что следствие доказало: она подкупала свидетелей и пыталась скрыть запись.

Я не пришла на оглашение приговора.

В тот день мы с Изабеллой сидели в маленьком кафе у реки. Она медленно ела суп и рисовала в блокноте.

— Что рисуешь? — спросила я.

— Дом.

— Наш дом?

— Нет. Новый.

Я улыбнулась.

— Где он будет?

— Там, где ты не исчезаешь на три года.

Эти слова ударили сильнее, чем обвинения в суде.

Я закрыла её ладонь своей.

— Тогда я построю такой дом.

Я передала управление «Вермиллионом» независимому совету и закрыла все подразделения, связанные с нелегальными контрактами. Часть денег ушла на лечение детей, пострадавших от преступлений. Остальное я вложила в охранную компанию, которая теперь работала законно.

Мы переехали в небольшой приморский город.

По утрам Изабелла занималась восстановительной гимнастикой. Потом училась рисовать. Я научилась готовить овсянку, хотя первые три раза умудрилась сжечь даже её.

На четвёртой неделе выпал первый снег.

Изабелла стояла у окна в толстых носках и держала компас.

— Он всё ещё работает, — сказала она.

— Конечно.

— Но стрелка показывает не на север.

Я посмотрела на латунный корпус. Красная стрелка дрожала и упрямо тянулась к двери.

— Может, он показывает туда, где тебя ждут.

Она прижалась ко мне плечом.

— Тогда оставь его у меня.

— Он всегда был твоим.

В тот же вечер пришло сообщение от Симона через адвоката.

«Я многое понял. Позволь мне объяснить. Ради Изабеллы. Ради нас».

Я читала его на кухне, пока за окном снег ложился на пустую террасу.

Адвокат позвонил через минуту.

— Он просит встречи. Говорит, что изменился.

— Он может говорить что угодно.

— Вы уверены, что не хотите услышать его лично?

Я посмотрела на фотографию у окна. Изабелла уснула, положив голову на раскрытый блокнот. На рисунке был маленький дом, жёлтый свет в окнах и женщина, стоящая рядом с девочкой.

— Уверена, — сказала я. — Передайте ему, что я больше не спасаю людей от последствий их собственных решений.

После разговора я выключила телефон.

Изабелла проснулась.

— Кто звонил?

— Никто важный.

Она протянула руку.

Я положила компас ей на ладонь.

Красная стрелка перестала дрожать.

За окном медленно падал снег, а в доме впервые за много лет было тихо.

Я наконец вернулась домой.