ЧАСТЬ 4

Я увидел знакомую фамилию.

Фамилию нашего отца, умершего семь лет назад.

А под ней — дату сегодняшнего утра и запись о переводе денег, который был сделан с моего банковского счёта…

Я несколько секунд смотрел на цифры, не понимая, что именно вижу.

— Это невозможно, — сказал я.

Маркос резко поднял голову.

Элиса держала документ обеими руками. Бумага дрожала, но голос её стал твёрдым.

— Перевод на сорок восемь тысяч евро. Получатель — клиника «Сан-Лусия». Отправитель — счёт Михаила Вальдеса.

— Я не переводил никаких денег.

— Зато кто-то перевёл, — ответил Александр.

София стояла рядом со мной в объятиях сотрудницы службы защиты детей. Она всё ещё держала плюшевого кролика, из которого мы вынули записки.

Маркос вдруг шагнул к документу.

— Отдай.

Элиса отступила.

— Ты сказал, что это деньги от продажи машины.

— Элиса, замолчи.

— Ты сказал, что Михаил согласился помочь.

Я повернулся к брату.

— Что ты сделал с моим счётом?

— Ничего.

— Тогда почему там стоит моя подпись?

Он стиснул зубы. На белой рубашке у воротника выступили тёмные пятна пота.

Александр забрал документ и внимательно посмотрел на нижнюю часть страницы.

— Подпись поддельная. Но перевод настоящий.

Одна из сотрудниц службы защиты детей уже звонила в финансовый отдел банка. Вторая записывала показания Элисы и Софии.

— Михаил, у тебя есть доступ к банковскому приложению? — спросила она.

— Есть.

— Проверь операции за последний месяц.

Я достал телефон. Пальцы плохо слушались. В списке платежей обнаружились ещё три перевода — небольших, по две-три тысячи евро. Все ушли в клинику «Сан-Лусия».

Маркос посмотрел на экран и выдохнул.

— Я хотел спасти её.

— От кого? — спросил я.

Он провёл ладонью по лицу.

— От вас всех.

— От нас?

— От отца. От его проклятой семьи. От этой девочки, которая каждую ночь кричала, что видит его в коридоре.

Я застыл.

Наш отец при жизни был жестоким человеком. Он избивал Маркоса, когда тот был подростком, а меня заставлял молчать. После его смерти Маркос получил дом и большую часть денег, но никогда не говорил, что происходит у него внутри.

— Ты хочешь сказать, что София боялась нашего отца?

— Она рассказывала, что видит его в зеркале, — быстро произнёс Маркос. — Я решил, что у неё наследственное расстройство. Врач сказал, что нужна изоляция. Я хотел отправить её в клинику, пока не станет безопасно.

Александр жёстко ответил:

— Никакой врач не имеет права назначать ребёнку взрослое успокоительное и приковывать его к стулу.

— Я не приковывал её!

София вздрогнула.

Элиса сказала тихо:

— Ты затягивал ремень сам.

Маркос ударил кулаком по стене. С потолка посыпалась белая пыль.

— Я не знал, что делать!

— Можно было попросить помощи, — сказал я.

— Я просил! Никто не слушал!

— Ты не просил. Ты скрывал.

В этот момент телефон сотрудницы зазвонил. Она отошла в сторону, выслушала собеседника и вернулась с изменившимся лицом.

— Михаил, банк подтвердил: операции совершались с устройства, зарегистрированного на твою домашнюю сеть.

Я посмотрел на Маркоса.

— Ты приходил ко мне домой?

Он не ответил.

Элиса вдруг прошептала:

— Он приходил в тот вечер, когда ты был на похоронах дяди. Сказал, что хочет забрать документы отца.

Всё сложилось.

Ключи от моего кабинета. Доступ к компьютеру. Поддельная подпись. Переводы. Маркос не просто запирал Софию. Он готовил юридическую ловушку, в которой я должен был выглядеть человеком, согласившимся оплачивать её изоляцию.

— Зачем ты использовал мой счёт? — спросил я.

— Потому что клиника не принимала деньги от меня после первой жалобы.

— Какой жалобы?

Сотрудница службы защиты детей раскрыла папку.

— Три месяца назад Элиса уже обращалась за помощью. Заявление исчезло из системы.

Элиса закрыла глаза.

— Маркос забрал мой телефон и сказал, что если я не откажусь, Софию отвезут ещё дальше. Через неделю мне позвонили и сказали, что обращение закрыто.

Александр резко повернулся к Маркосу.

— Кто удалил заявление?

Маркос смотрел на пол.

Ответом стал новый звонок на телефон сотрудницы.

Она выслушала голос, записала несколько слов и сказала:

— Это врач из «Сан-Лусии». Он просит срочно поговорить с Михаилом. По его словам, Маркос передал клинике не только деньги, но и папку с медицинской историей девочки.

Я почувствовал, как София сильнее сжала мой палец.

— Какая ещё папка?

Врач ответил сам, когда звонок перевели на громкую связь.

— В документах указано, что Михаил Вальдес является законным попечителем ребёнка и дал согласие на госпитализацию.

— Я ничего не подписывал.

— Мы поняли это сегодня вечером. В папке была копия старого нотариального документа вашего отца. Там говорится, что в случае опасности для ребёнка попечителем становится его старший сын.

Я вспомнил отца, его тяжёлый письменный стол и коричневую папку, которую после похорон Маркос забрал себе.

— Мой отец никогда не видел Софию младенцем, — сказал я.

— Документ датирован годом, когда её ещё не существовало, — ответил врач. — Поэтому мы остановили оформление. Но Маркос успел сообщить, что вы согласны забрать девочку только временно, а затем передать её в клинику.

Элиса посмотрела на мужа.

— Ты хотел, чтобы Михаил выглядел виноватым?

— Я хотел, чтобы кто-то взял ответственность.

— Ты хотел, чтобы все думали, будто это его решение, — сказал я.

София вдруг потянула меня за рукав.

— Дядя Миша, можно я скажу?

Я опустился перед ней на колени.

— Конечно.

— Я не видела дедушку в зеркале. Я видела папу. Он стоял за мной и говорил его голосом.

Маркос пошатнулся.

Элиса закрыла лицо ладонями.

София продолжила:

— Папа говорил, что если я расскажу, ты заберёшь меня, а потом посадишь в больницу. Поэтому я прятала бумажки в кролике.

Я обнял её, но сначала спросил разрешения. Она сама прижалась ко мне.

В коридоре зазвонил ещё один телефон. На этот раз мой.

На экране был номер банка.

— Господин Вальдес, мы заблокировали ваш счёт, — сказала женщина. — Но есть проблема. Последний перевод был выполнен десять минут назад.

— Куда?

— На счёт частного перевозчика. Машина должна прибыть к дому вашей племянницы в семь утра.

Я посмотрел на Маркоса.

— Ты заказал машину?

Он побледнел.

— Я отменю.

— Уже поздно, — сказала сотрудница. — Перевозчик сообщил, что получил распоряжение забрать ребёнка по нотариальному разрешению.

Александр выругался сквозь зубы.

София услышала слово «забрать» и вцепилась в меня.

— Я никуда не поеду.

— Не поедешь, — пообещал я.

Но машина действительно приехала через двадцать минут.

У подъезда остановился белый фургон без опознавательных знаков. Из него вышел высокий мужчина с папкой и назвал фамилию Маркоса.

— У меня распоряжение на перевозку ребёнка, — сказал он.

Сотрудница службы защиты детей встала перед лестницей.

— Ребёнок находится под временной защитой. Вы не имеете права входить.

Мужчина открыл папку.

— Вот нотариальное согласие попечителя.

Я увидел подпись отца. Подделка была почти идеальной.

Почти.

На конце фамилии отсутствовал короткий росчерк, который отец всегда ставил после подписи. Я помнил его, потому что в детстве именно этот росчерк был на каждой моей плохой школьной записке.

— Этот документ фальшивый, — сказал я.

Маркос стоял позади нас, прижавшись спиной к стене.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что отец подписывал мои наказания каждую неделю. Я видел его руку тысячи раз.

Мужчина из фургона посмотрел на Маркоса.

— Вы сказали, что документы проверены.

— Уезжайте, — приказала сотрудница.

Мужчина не спорил. Он медленно закрыл папку и вышел на улицу.

Маркос сел на ступеньку.

Я думал, что почувствую облегчение, но почувствовал только усталость.

— Ты боялся стать похожим на отца, — сказал я. — И всё равно начал говорить его голосом.

Он посмотрел на Софию.

— Я не хотел её потерять.

— Ты уже терял её каждый раз, когда запирал.

Элиса подошла к нему. В руке она держала металлический ключ от кладовки.

— Я останусь свидетельствовать, — сказала она. — Но больше не позволю тебе объяснять за меня, чего я хочу.

Маркос поднял на неё глаза.

— Ты уйдёшь?

— Я заберу дочь. А потом решу, что делать с остальным.

Это был не красивый жест и не мгновенное прощение. Просто женщина впервые сказала правду вслух и не отступила.

К рассвету София уснула на диване в моей гостиной. Её кролик лежал рядом, распоротый и зашитый Александром белой медицинской лентой.

Перед сном девочка спросила:

— Дядя Миша, а стул можно выбросить?

Я вспомнил ремень, тёмную кладовку и маленькие записки, спрятанные в игрушке.

— Нет, — ответил я. — Мы отвезём его туда, где он станет доказательством того, что ты говорила правду.

София задумалась, потом кивнула.

На следующий день стул передали специалистам вместе с лекарствами, поддельными документами и банковскими выписками. Маркос не получил возможности забрать дочь. Элиса подписала заявление и забрала из квартиры только одежду Софии, её рисунки и коробку с фотографиями.

Самым тяжёлым оказалось не смотреть, как брату предъявляют последствия его поступков.

Самым тяжёлым оказалось понять, что спасти его я не могу.

Но Софию я мог.

Через несколько дней Александр пришёл к нам с новым заключением. Следы на теле девочки заживали, но ей требовалась длительная помощь. Она всё ещё просыпалась от скрипа мебели и не заходила в маленькие тёмные комнаты.

Однажды я нашёл её в коридоре. Она стояла перед пустым местом, где раньше лежал деревянный стул.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Жду, когда он снова скажет, что я плохая.

— Кто?

София подняла голову.

— Тот голос, который папа надевал на себя.

Я не нашёл готового ответа. Поэтому просто сел рядом на пол.

Через минуту она положила мне на колени плюшевого кролика.

— Можно я зашью ему лапу сама?

Я достал из швейной коробки толстую белую нить и иглу с тупым концом. София долго выбирала, куда сделать первый стежок, а потом аккуратно проткнула ткань.

Шов получился неровным.

Она посмотрела на него и сказала:

— Пусть будет видно. Тогда никто не подумает, что он сам порвался.

Я ничего не ответил.

Она сделала ещё один стежок, а потом подняла глаза:

— Дядя Миша… а если я снова испугаюсь?

Я сжал её маленькую ладонь.

— Тогда скажешь вслух.

София кивнула, прижала кролика к груди и впервые сама подошла к тому месту, где раньше стоял стул.

— Папа говорил, что я плохая девочка, — произнесла она.

Я посмотрел на белый неровный шов на игрушке.

— А ты что скажешь ему, если он снова придёт?