Я бросилась под выстрел у стола главы мафии, а когда очнулась, его сын перестал улыбаться

Первый выстрел разнёс хрустальную люстру над моей головой, а через секунду я уже лежала на мраморном полу, прижимая к себе человека, которого весь Чикаго боялся.

До этого вечера я была для гостей частью обстановки: белая рубашка, чёрная юбка, поднос с шампанским и тело, которое, по мнению управляющего, слишком сильно закрывало «правильный вид» на стол богатых людей. Днём я работала фельдшером на скорой, ночью брала банкеты, потому что после лечения матери у меня остался долг почти в двести тысяч долларов.

Мама умерла восемь месяцев назад.

Долги — нет.

— Не задерживайся возле стола Росси, — предупредил меня управляющий около девяти вечера, поправляя галстук. — Просто подавай и уходи.

— Я задержусь только если кому-то станет плохо.

Он скользнул взглядом по моей фигуре и усмехнулся.

— Тогда постарайся не стать причиной того, что людям станет тесно.

Я проглотила ответ и пошла дальше. На груди у меня была маленькая медная булавка в форме красного сердца — мамина эмблема со старой формы медсестры. Я носила её под воротником, спрятав от чужих глаз. Когда нервничала, касалась пальцами металла.

У центрального стола сидел Сальваторе Росси, семьдесят четыре года, хозяин половины портов и всей второй половины городских слухов. Газеты называли его инвестором. Люди, говорившие тише, называли иначе.

Рядом стоял его сын Доминик.

Он был одет безупречно, но держался не как наследник. Он смотрел на зал так, будто заранее знал, откуда придёт опасность. На его правой руке белел шрам, пересекавший костяшки.

Я налила Сальваторе воды.

Он не притронулся к бокалу.

— Девушка, принесите ромашковый чай, — попросил он.

— Конечно.

Я уже отвернулась, когда заметила, как он провёл ладонью по груди. Кожа у него была не просто бледной — восковой. Дыхание короткое, губы с сероватым оттенком.

— Вам нехорошо? — спросила я.

Доминик резко повернул голову.

— Он ответил вам.

— Я спросила его.

Сальваторе вдруг улыбнулся.

— Чай, мисс…

— Галлахер.

— Чай, мисс Галлахер.

Я отошла на три шага.

И тогда люстра взорвалась.

Стекло посыпалось на столы. Гости закричали. Музыка оборвалась, а автоматная очередь прошила стену за моей спиной.

Я упала за мраморную колонну, закрыв голову руками. Внутри сработала привычка: укрытие, дыхание, оценка, движение. В дальнем конце зала Доминик перевернул стол и потащил отца вниз.

Трое нападавших стреляли по центру, заставляя охрану отступать. Но я увидела четвёртого.

Он двигался вдоль стены.

Медленно. Уверенно.

Красная точка лазера скользнула по ковру и остановилась на Сальваторе.

Я не успела подумать.

— Ложитесь! — крикнула я.

Доминик обернулся, увидел меня и резко поднял руку.

— Не двигайтесь!

Я уже двигалась.

Пуля ударила в плечо, когда я накрыла собой Сальваторе. Боль пришла не сразу. Сначала я почувствовала только жар, будто под кожу залили кипяток. Потом пол качнулся.

— Оставайтесь внизу, — прошептала я.

Сальваторе смотрел на меня снизу вверх.

— Вы… знали, куда смотреть.

— Я фельдшер.

Доминик добрался до нас, прижал ладонь к моей ране и сжал так сильно, что перед глазами вспыхнули белые пятна.

— Как вас зовут?

— Беатрис.

— Беатрис, смотрите на меня.

— Вы всегда так командуете?

— Только когда люди истекают кровью.

— Тогда давите сильнее.

Его взгляд изменился.

— Сильнее?

— Я сказала — сильнее.

Он послушался. Я закричала сквозь стиснутые зубы.

— Это правильно? — спросил он.

— Ужасно. Значит, правильно.

Где-то рядом охрана кричала, гости топтали осколки, а Сальваторе тяжело дышал. Я заметила, что он снова схватился за грудь.

Не от страха.

Ему становилось хуже.

— Доминик, — прошептал он, — не доверяй…

Договорить он не успел. Его голова безвольно откинулась.

Я потянулась к его запястью, но пальцы уже немели. Доминик наклонился ко мне, и его лицо оказалось совсем близко.

— Что вы хотели сказать?

— Сначала… проверьте его сердце.

— Я спрашиваю не об этом.

За разбитыми окнами завыли сирены. В дверях показались люди в форме, а Доминик вдруг посмотрел не на них, а на мою руку, сжимавшую медную булавку под воротником.

— Где вы это взяли? — спросил он.

Я попыталась ответить, но потолок поплыл перед глазами. Последнее, что я увидела, — как незнакомая женщина в зелёном платье наклонилась к Сальваторе и незаметно убрала что-то из его кармана…

ЧАСТЬ 2

Незнакомая женщина успела выпрямиться раньше, чем я потеряла сознание, но её рука всё ещё была возле кармана Сальваторе.

Я запомнила это.

Не лицо — его скрывали волосы и дым. Не платье — зелёная ткань мелькнула среди десятков нарядов. Я запомнила тонкую серебряную цепочку на запястье и маленький порез у основания большого пальца.

Потом наступила темнота.

Я очнулась в больничной палате в половине второго ночи. Плечо горело, рука была зафиксирована, а под потолком мерцал прибор, издававший раздражающий писк.

Доминик стоял у окна.

— Вы не родственник, — сказала я хрипло.

— Нет.

— Тогда почему вы здесь?

— Потому что вы спасли моего отца.

— Он жив?

Доминик не ответил сразу.

Я попыталась приподняться, и в ране отозвалась такая боль, что я вцепилась в простыню.

— Не двигайтесь, — сказал он.

— Вы повторяетесь.

— А вы явно не умеете слушаться.

— Если ваш отец жив, позовите врача.

— Он жив. Но ему хуже, чем должно быть после нападения.

В палату вошла женщина-врач лет пятидесяти с усталым лицом.

— Доктор Хейс, — представилась она. — Пуля прошла навылет. Вам повезло.

— Мне всегда так говорят, когда хотят скрыть, насколько всё плохо.

Доктор Хейс бросила взгляд на Доминика.

— У вашего пациента, мистера Росси, резкое падение давления и нарушение сердечного ритма. Мы не можем понять причину.

— У него был приступ до выстрелов, — сказала я. — Бледность, поверхностное дыхание, боль за грудиной.

Доктор Хейс нахмурилась.

— Вы уверены?

— Я работаю на скорой семь лет.

— Тогда вы знаете, что у него могли быть проблемы с сердцем.

— Я знаю и другое. У него не было паники. Он выглядел отравленным.

Доминик посмотрел на меня так, будто я только что зажгла спичку в комнате с бензином.

— Почему вы так решили?

— Сероватые губы. Пот на верхней губе. Судорога пальцев. И он не выпил воду, которую ему подали.

Доктор Хейс тихо сказала:

— Чай.

— Что?

— Он просил чай. Его принесли перед нападением.

Я вспомнила женщину в зелёном платье.

— Кто принёс чай?

Доминик резко повернулся к двери.

— Я выясню.

— Нет, — сказала я. — Сначала выясните, где чашка.

Он остановился.

— Вы отдаёте мне приказы в больнице?

— Я отдала вам жизнь вашего отца в гостиничном зале. Считайте это продолжением.

На рассвете мне принесли бумаги для выписки, хотя я едва могла шевелить рукой. Внизу стояла сумма, от которой у меня свело живот: больница получила новый счёт от компании, выкупившей мои старые медицинские долги.

Доминик прочитал документ через моё плечо.

— Вы должны сто восемьдесят семь тысяч четыреста долларов?

— Я не просила вас считать.

— Я могу закрыть этот долг.

— Разумеется. За какую цену?

Он положил бумаги на тумбочку.

— Вы переедете в безопасное место.

— Нет.

— Это не просьба.

— Тогда вы выбрали не ту женщину. Я не нанимаюсь к людям, которые стреляют в гостиницах.

— Стреляли не мои люди.

— Я этого не говорила.

В его челюсти дрогнула мышца.

— Ваша квартира уже осмотрена. Замок вскрывали.

У меня похолодели пальцы.

— Что пропало?

— Пока неизвестно.

— А если я не соглашусь на вашу охрану?

— Тогда тот, кто пришёл к вам домой, вернётся.

Я посмотрела на медную булавку у себя на груди. Она была вся в засохшей крови.

— Откуда вы знаете, что он приходил?

Доминик достал из кармана небольшой полиэтиленовый пакет. Внутри лежал клочок бумаги, сложенный вчетверо. На нём были три цифры и фамилия моей матери.

«Галлахер. Архив семь».

Я перестала дышать.

— Где вы это нашли?

— В кармане моего отца.

Он наклонился ближе.

— И почему Сальваторе Росси носил с собой запись о вашей матери, умершей от рака восемь месяцев назад?

Я не знала, что ответить. Но в этот момент за дверью раздался звук падающего металлического подноса, а затем чей-то шёпот:

— Беатрис Галлахер нельзя оставлять в живых, если она вспомнит, где мать спрятала книгу…

ЧАСТЬ 3

Шёпот за дверью оборвался, но уже через секунду Доминик распахнул её так резко, что ручка ударилась о стену.

Коридор был пуст.

На полу лежал перевёрнутый поднос, рядом катился металлический стакан. На белой плитке темнела капля крови.

— Вы слышали? — спросила я.

— Да.

— И теперь всё ещё считаете, что мне нужна только охрана?

— Теперь я считаю, что вам нужно говорить со мной правду.

— Я не знаю, что спрятала мама.

— Тогда будем искать вместе.

Через час нас отвезли в частную клинику, где находился Сальваторе. Я ехала в машине Доминика, прижимая к груди перевязанное плечо. За окном рассвет вытирал ночной Чикаго грязным розовым светом.

В клинике пахло спиртом и кофе. У палаты Сальваторе стояли двое охранников, но Доминик не пустил их внутрь.

Отец лежал под капельницей. На его шее пульсировала тонкая синяя вена, а губы оставались серыми.

— Яд нашли? — спросила я.

— В чашке обнаружили следы вещества, вызывающего сбой сердечного ритма, — ответила доктор Хейс. — Если бы приступ случился на несколько минут раньше, он бы не пережил банкет.

Сальваторе открыл глаза.

— Беатрис…

— Не говорите, если тяжело.

— Ваша мать… работала в клинике Святого Марка.

Я почувствовала, как медная булавка впилась в кожу.

— Она была медсестрой.

— Она нашла счета, которые не должна была видеть.

Доминик посмотрел на отца.

— Какие счета?

Сальваторе отвернулся.

— Не здесь.

— Здесь, — сказала я. — Моя мать умерла, оставив мне долг за лечение, которого мы не выбирали. Если она что-то нашла, я хочу знать.

Дверь открылась, и в палату вошла невысокая женщина с папкой под мышкой. Ей было около шестидесяти, волосы собраны в тугой узел.

— Я Лючия Векки, бывший главный бухгалтер фонда Росси, — сказала она. — И я больше не собираюсь молчать.

Доминик шагнул к ней.

— Кто вас впустил?

— Ваш отец.

Сальваторе едва заметно кивнул.

Лючия положила папку на стол.

— В течение пяти лет фонд перечислял деньги на лечение малоимущих. На бумаге. На деле средства уходили через подрядчиков Виктора Ферраро, а затем возвращались людям Сальваторе как плата за молчание.

Доминик побледнел.

— Ферраро работал на нас?

— Он работал на тех, кто не задавал вопросов. Ваша мать Беатрис нашла несоответствие в счетах по онкологическому отделению. Она увидела, что часть препаратов, оплаченных фондом, никогда не поступала пациентам.

Я смотрела на папку.

— Почему она не рассказала мне?

— Потому что кто-то уже следил за ней. Она пришла к Сальваторе за защитой.

Сальваторе закрыл глаза.

— Я обещал, что сохраню её документы.

— Но не сохранили, — сказала я.

— Я спрятал копию.

Лючия вынула из папки лист с подписью. Под ней стояла дата, за три недели до смерти моей матери.

«Получено от Эвелин Галлахер. Оригиналы переданы на хранение Сальваторе Росси».

Мама подписывалась именно так — с длинным хвостом у последней буквы. Я узнала её почерк сразу.

— Где оригиналы? — спросила я.

— В архиве семь, — ответил Сальваторе. — Но код знала только Эвелин.

— И вы думали, что я его знаю?

— Она оставила подсказку.

Доминик схватил Лючию за локоть.

— Кто устроил нападение?

— Виктор. Он понял, что Сальваторе собирается передать документы прокурорам и выйти из дела.

— Почему стрелял по отцу, если документы нужны ему?

Лючия посмотрела на меня.

— Потому что Виктор уверен: книга спрятана не в архиве. Он считает, что Эвелин перед смертью передала её дочери.

Я вспомнила последние дни матери. Её слабые пальцы, запах мятного крема, тихую фразу, которую я приняла за бред:

«Красное сердце покажет, где искать».

Я прикоснулась к медной булавке.

Доминик увидел это.

— Снимите её.

Я отстегнула булавку. На обратной стороне, под слоем засохшей крови, была крошечная гравировка: «Семь — не дверь».

Лючия резко вдохнула.

— Господи.

— Что? — спросила я.

Она отступила от стола.

— Архив семь находится под старой часовней клиники. Но дверь туда замурована после пожара. Если надпись означает, что вход не через дверь, значит, книга спрятана в другом месте.

Телефон Доминика зазвонил.

Он ответил, слушал несколько секунд и передал аппарат мне.

— Это доктор Хейс.

Я прижала телефон к уху.

— Беатрис, — сказала врач, — в вашей медицинской карте только что появилась новая отметка. Кто-то указал, что вы умерли от осложнений после ранения. И человек, который это сделал, уже получил доступ к палате Сальваторе…