ЧАСТЬ 4

— Не отвечайте, — сказал Беннетт.

Но телефон продолжал звонить.

В палате было душно от запаха лекарств и горячего пластика. За окном трещали сирены, а на тумбочке лежала моя рука — тонкая, синяя от капельницы, с маминым кольцом на пальце.

Я смотрела на имя сестры и понимала: она звонила не потому, что раскаялась.

Она звонила, потому что что-то пошло не по плану.

— Включите громкую связь, — сказала я.

— Эмили, ты не обязана с ней говорить.

— Обязана. Если она думает, что всё ещё может управлять этой историей, пусть скажет это сама.

Беннетт нажал кнопку.

— Эмили? — голос Ванессы дрожал, но не от сожаления. — Ты должна меня выслушать.

— Я уже достаточно тебя выслушала у дороги.

На другом конце повисло тяжёлое дыхание.

— Дерек сделал глупость. Он не собирался причинить тебе такой вред.

— Он поднял мои ключи после того, как грузовик переехал мне таз.

— Он испугался.

— А ты?

Ванесса замолчала.

— Я хотела, чтобы ты отдала мне Роузвуд, — сказала она наконец. — Я не хотела, чтобы ты умерла.

Беннетт резко посмотрел на меня, но я не отводила глаз от телефона.

— Ты толкнула меня на дорогу.

— Я думала, грузовик успеет затормозить.

— Ты видела, что он не успеет.

— Я… я не знала, что делать.

— Зато знала, что делать с ключами.

Ванесса судорожно вдохнула.

— Если ты подпишешь документы, кредит закроют. Никто не будет преследовать папу. Дерек скажет, что это была случайность.

— Ты снова торгуешься моей жизнью.

— Я пытаюсь спасти семью!

— Нет, — ответила я. — Ты пытаешься спасти сделку.

В палате стало так тихо, что я слышала, как капля за каплей лекарство проходит по трубке.

Тогда Ванесса сказала то, чего никто не ожидал:

— Папа не единственный, кто получил деньги.

Отец, стоявший у стены, резко поднял голову.

— Ванесса, прекрати.

— Пусть знает! Дерек перевёл часть денег не мне, а ему. Пятьдесят тысяч. За молчание и подпись.

Отец сел на стул, будто у него внезапно отказали ноги.

— Я собирался вернуть их, — прошептал он.

— После продажи, — сказала я.

Ванесса отключилась.

Через двадцать минут в палату вошёл Дерек. Его привели двое сотрудников службы безопасности больницы, потому что он пытался пробраться внутрь через служебный вход. На костяшках пальцев у него были свежие порезы.

— Где Ванесса? — спросил он.

— В машине у восточного подъезда, — ответил Беннетт. — Она согласилась говорить.

Дерек усмехнулся.

— Она всегда была слабой.

Я почувствовала, как внутри поднимается ледяная ярость.

— Это ты сказал ей толкнуть меня?

— Я сказал, что тебя нужно убрать от сделки.

— А пожар?

Он посмотрел на Беннетта.

— Никакого пожара не было бы, если бы Томас не полез в кабинет.

— Значит, ты признаёшь, что был там, — сказал Беннетт.

Дерек понял ошибку слишком поздно. Его лицо стало жёстким.

— Я признаю, что хотел забрать документы. Всё остальное она сделала сама.

— Мы найдём, кто поджёг кабинет, — сказала я.

— Найдёте? — Он наклонился ко мне. — Даже если найдёте, Роузвуд уже заложен. Банк заберёт его.

Нора Хейл, до этого молча стоявшая у стены, открыла свою папку.

— Нет, не заберёт.

Дерек повернулся к ней.

— Что вы сказали?

— В завещании есть пункт, о котором вы не знали. Любая сделка, заключённая без Эмили, недействительна. Но важнее другое: ваша компания использовала поддельную подпись и предоставила банку неверные сведения. Кредит можно аннулировать.

— Вы не можете просто отменить долг.

— А вы не можете заложить то, чем не владеете.

Беннетт забрал у Норы бумаги. Внизу стояла подпись моей матери и дата, поставленная за три недели до её смерти.

Я попросила показать документ ближе. Там было написано: если кто-то попытается отнять Роузвуд у дочери, нотариус обязан передать финансовые записи независимому попечителю.

Нора достала ещё один лист.

— Ваша мать знала о долгах Роберта. Она оставила деньги на их погашение, но с условием, что он не получит доступ к счетам усадьбы.

Я посмотрела на отца.

— Мама знала, что ты возьмёшь деньги?

Он провёл ладонью по лицу.

— Я не брал их из кассы Роузвуда. Я занял. Мне грозила потеря фермы. Ванесса сказала, что всё исправит.

— Она не исправляла. Она строила план.

— Я испугался, Эмили.

Это было первое честное слово, которое я услышала от него за два дня.

Не оправдание.

Страх.

Но страх не отменял того, что он позволил им войти в мой кабинет, подделать мою подпись и представить моё исчезновение как удобное решение.

— Ты должен сказать правду, — произнесла я.

Отец кивнул.

— Скажу.

— Не мне. Всем, кто потерял работу из-за этой сделки. Каждой паре, чью свадьбу отменили из-за пожара. Томасу, которого ударили. И маме, если тебе всё ещё есть что ей сказать.

Он закрыл глаза.

— Я продам ферму и верну деньги.

— Нет, — сказала я. — Ты передашь их не мне. На восстановление Роузвуда.

Отец поднял голову.

— Я думал, ты захочешь всё продать.

— Я тоже так думала.

Я вспомнила маму в последний год её жизни. Она уже не могла подняться по лестнице, но всё равно каждое утро спрашивала, какие цветы распустились у восточной стены. Для неё Роузвуд был не землёй и не зданием. Он был доказательством, что после разрушения можно что-то собрать заново.

Однако я не собиралась делать это одна.

Через неделю врачи разрешили мне пересесть в кресло. Я ещё не могла стоять, но смогла добраться до окна больничной палаты, где на подоконнике лежала обугленная медная подвеска от моих ключей. Пожарные нашли её среди пепла и передали Беннетту.

Он пришёл с новостями.

Ванесса дала показания. Она подтвердила подделку документов и рассказала, что Дерек заранее выбрал время, когда на дороге будет плотный поток. Дерек признался в попытке уничтожить бумаги, когда понял, что следы остались на сейфе.

Роберт подписал передачу фермы в фонд восстановления и вернул полученные деньги. Он не просил меня обнять его.

Это было правильно.

Он просто передал мне чек и сказал:

— Я не заслуживаю снова называться твоим отцом.

— Это решать не тебе, — ответила я.

Он кивнул и ушёл.

Ванессу я увидела через два дня в комнате для свиданий. Между нами стоял стол, прикрученный к полу. На её запястьях не было наручников, но рядом сидел защитник.

Она похудела, волосы выбились из причёски, а под глазами проступили тени.

— Я не жду прощения, — сказала она.

— Хорошо.

— Но хочу, чтобы ты знала: я ненавидела не тебя.

— Ты отправила меня под грузовик.

— Я ненавидела то, что мама выбрала тебя.

Я посмотрела на неё.

— Она выбрала не меня. Она выбрала ту, кто осталась рядом.

Ванесса опустила руки на стол.

— Я приезжала к ней два раза.

— Я помню.

— Во второй раз она спала. Я стояла в коридоре и слышала, как ты читаешь ей вслух. Мне стало стыдно, и я ушла.

Её голос сорвался.

— Потом я решила, что если получу Роузвуд, то докажу, что тоже чего-то стою.

— Ты могла попросить помощи.

— Я не умела просить.

— Поэтому решила заставить меня исчезнуть?

Она заплакала, но я не протянула руку. Не из жестокости. Просто между нами лежали слишком многие вещи, которые нельзя убрать одним движением.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь тебя простить, — сказала я.

— Я знаю.

— Но я скажу правду, когда будет слушание. Не потому, что хочу уничтожить тебя. Потому что иначе Роузвуд снова станет местом, где красивые стены прикрывают грязь.

Ванесса кивнула.

После неё я попросила привести Томаса. Он вошёл, придерживая перевязанное плечо.

— Я думал, вы продадите усадьбу, — сказал он.

— А я думала, что вы не вернётесь после того, как Дерек вас ударил.

— Моя жена сказала, что если я позволю им забрать сад, ваша мама будет сниться мне до конца жизни.

Я улыбнулась впервые за много дней.

— Ваша жена мудрая.

— Она сказала ещё, что мне пора научиться говорить вовремя.

— Тогда начните с одного предложения.

Томас достал из кармана маленький конверт. Не для меня — для маминых семян, которые он успел вынести из оранжереи перед пожаром.

— Восточная клумба уцелела, — сказал он. — Но там всё заросло пеплом.

— Весной посадим заново.

— Вы сами?

Я посмотрела на своё кресло, на неподвижные ноги и на бинты.

— Я буду выбирать цветы. А вы будете спорить со мной о расстоянии между кустами.

— Это я умею.

Роузвуд не сгорел полностью. Бальный зал уцелел, хотя одна люстра треснула, а стены кабинета почернели. Деньги от продажи фермы пошли на восстановление. Банк отменил незаконный залог. Работники вернулись, когда узнали, что усадьбу не продадут.

Я не стала снова устраивать там свадьбы сразу.

Сначала открыла в западном крыле небольшую комнату для людей, которые проходили восстановление после тяжёлых травм. Это была идея доктора Льюиса. Он сказал, что пациенты лучше учатся жить с новой болью там, где слышны птицы, а не только аппараты.

Я согласилась.

Мои ноги не вернулись к прежней силе. Возможно, не вернутся никогда. Но я научилась перемещаться по длинным коридорам на кресле и сама выбирать маршруты, не спрашивая разрешения у чужих планов.

Через три месяца после аварии я приехала в бальный зал, где рабочие устанавливали новую люстру. Под потолком пахло древесной пылью и расплавленным воском. На полу лежала коробка с уцелевшими предметами из кабинета.

Я открыла её и увидела медную подвеску-колокольчик.

Карабин был согнут, металл почернел, но внутри колокольчика всё ещё что-то тихо звенело, когда я двигала его пальцами.

Томас стоял на стремянке.

— Эмили, куда повесить табличку у входа?

Я посмотрела на новую надпись, вырезанную из дуба.

«Роузвуд-Мэнор. Место, где возвращают обещания».

— Не у входа, — сказала я. — Повесьте её в кабинете.

— Почему там?

Я положила обугленную подвеску на ладонь и услышала слабый металлический звон.

— Чтобы каждый, кто войдёт, сначала увидел, что пытались уничтожить.

Томас спустился и передал мне молоток. Я сама закрепила последний гвоздь.

В коридоре пахло свежим дубом, а из оранжереи доносился голос садовника, спорившего с женой о розах.