ЧАСТЬ 4

— Подпись твоего отца была поставлена до его смерти, — сказала мать.

Мы вернулись на виллу в семь сорок утра.

На кухонном острове лежал пакет из архива. Не конверт, а плотная папка, стянутая красной бечёвкой и запечатанная восковой печатью фонда. На печати виднелась ласточка — такой же знак был выгравирован на кулоне, который я носила с девятнадцати лет.

Лука остался в прихожей. Хлоя сидела на нижней ступеньке лестницы, сжав ладони между коленями.

Я открыла папку.

Первым лежал документ об учреждении фонда. Вторым — завещание отца. Третьим — соглашение, по которому контрольный пакет Вэнс Девелопмент переходил мне после моего тридцатилетия.

Мне исполнилось тридцать два.

Я подняла глаза на мать.

— Почему я никогда этого не видела?

— Потому что твой отец боялся, что Лука женился на тебе из-за денег.

Лука дёрнулся.

— Он ненавидел меня.

— Он проверял тебя, — ответила Элеонора. — И ты провалил проверку.

Я продолжила листать бумаги.

На последней странице стояла дата: за два месяца до смерти отца. Ниже — его подпись, настоящая. Он передавал матери полномочия временного управляющего фонда, пока я не научусь самостоятельно контролировать компанию.

Мать положила ладонь на стол.

— Я должна была передать всё тебе в день тридцатилетия. Но Лука пришёл ко мне за три недели до этого.

— Что он сказал?

— Что ты беременна.

Я замерла.

Лука отвёл взгляд.

— Я не знал, что ты всё помнишь, — тихо сказала мать.

— Я не была беременна.

— Знаю.

— Тогда зачем ты поверила ему?

— Он показал мне заключение врача. Поддельное. Сказал, что ты собираешься уехать с другим мужчиной, если я не оставлю управление в его руках. Я испугалась, что потеряю тебя окончательно.

Я сжала край документа.

— И поэтому ты молчала семь лет?

— Поэтому я наблюдала. Каждый год я проверяла счета. Каждый год находила новые следы.

— Но не говорила мне.

— Я думала, что защищаю тебя.

— Ты защищала меня так, что я стала гостьей в собственной компании.

Мать опустила голову.

Эта боль была настоящей. И от этого не становилась меньше моя злость.

В восемь десять Томас подключил защищённую линию с банком. Бухгалтер компании прислала выписки, а управляющий фонда подписал отзыв доверенности. Лука стоял у стола и смотрел, как его имя исчезает из списков уполномоченных лиц.

— Вы не можете сделать это без меня, — сказал он.

— Можем, — ответила я.

— Компания рухнет без моих связей.

— Она чуть не рухнула из-за твоих счетов.

— Я строил её четырнадцать лет.

— Нет. Ты стоял перед камерами четырнадцать лет. Строили её люди, которым ты не платил вовремя, пока переводил деньги на свои квартиры.

Хлоя поднялась со ступеньки.

— Я ухожу.

Лука повернулся к ней.

— Ты никуда не пойдёшь.

— Я пришла сюда, потому что ты сказал, что вилла твоя. Что компания твоя. Что мы будем жить честно.

— Ты знала, что я женат.

— Да. Но я не знала, что ты украл у неё всё, кроме фамилии.

Она сняла с руки браслет с медным якорем и положила его на стол.

— Забери свой талисман.

Лука посмотрел на украшение, будто не узнавал его.

Хлоя ушла не попрощавшись. У порога она обернулась ко мне.

— Я готова подписать показания, если это поможет вернуть деньги.

— Почему?

— Потому что я тоже была для него расходным материалом. Просто поняла это позже.

После её ухода Лука сел на стул.

— Ты хочешь уничтожить меня.

— Нет.

— Тогда чего ты хочешь?

Я посмотрела на реестр переводов, на список сотрудников, на фотографии рабочих площадок, которые он чуть не оставил без зарплаты.

— Чтобы ты вернул деньги.

Он усмехнулся.

— Их уже нет.

— Часть есть. На квартире в Милане стоит запрет на продажу. Две фирмы оформлены на твоего брата, но оплачены из корпоративных средств. Томас нашёл счета.

— А если я отдам всё?

— Ты потеряешь контроль.

— И останусь ни с чем.

— У тебя останется то, что ты заработал сам.

Он посмотрел на меня.

— Ты правда думаешь, что после этого сможешь управлять компанией?

— Нет. Я думаю, что должна научиться.

Томас принёс мне новый документ. Это был не приказ о его увольнении и не заявление о наказании Луки. В нём я назначала независимый совет и передавала часть прибыли в фонд помощи сотрудникам, чьи семьи пострадали из-за сорванных выплат.

Лука прочитал первую страницу.

— Ты отдаёшь деньги людям, которые даже не знают, кто ты.

— Зато я знаю, что они сделали для компании.

— А мне ты ничего не оставишь?

Я долго смотрела на человека, с которым прожила четырнадцать лет.

В памяти всплывали не только измена и ложь. Были первые стройки, ночные разговоры, его ладонь на моей спине, когда мы ещё верили, что богатство не изменит нас. Я не могла стереть хорошее, но и хорошее больше не могло оправдать всё остальное.

— Я оставлю тебе фамилию, которую ты так любил носить, — сказала я. — И долг, который ты сам выбрал.

Он сжал челюсти.

— Ты никогда меня не любила.

— Любила. Поэтому так долго не хотела видеть правду.

Томас отвёл взгляд. Мать тихо заплакала, но я не стала подходить к ней сразу.

В девять без пяти банк подтвердил остановку сделки. В девять ноль семь заморозили счета фирм-посредников. В девять двадцать три деньги для зарплат сотрудников вернулись на основной счёт компании.

Лука получил уведомление на телефон.

Он прочитал его и положил аппарат экраном вниз.

— Они забрали у меня всё.

— Нет, — сказала я. — Они вернули компании то, что ты у неё забрал.

Он поднялся и направился к лестнице.

— Я заберу свои вещи.

— Твои вещи в гостевой комнате. Не в моей спальне.

Он остановился.

Хлоя уже сняла с кресла своё белое пальто, но на спинке остался её медный якорь. Я взяла браслет и передала его Лука.

— Это твоё.

Он не протянул руку.

— Оставь себе.

— Мне не нужны твои талисманы.

— Тогда выбрось.

Я положила браслет рядом с папкой фонда.

— Нет. Я отдам его Хлое. Она хотя бы честно призналась, что ошиблась.

Лука посмотрел на меня так, словно эта мелочь причинила ему больше боли, чем замороженные счета.

К полудню он собрал два чемодана. Не двадцать минут, как требовал от меня, а почти три часа. Каждый раз, когда он находил в комнате вещь, которую считал своей, я показывала ему квитанцию или запись в описи фонда.

Часы его отца остались у него.

Картина над камином — у фонда.

Автомобиль — в залоге компании.

Ключи от виллы — на столе передо мной.

Перед уходом Лука остановился у обеденного стола. На месте, где утром лежала его чёрная ручка, теперь стояли документы о передаче управления и список сотрудников, которым должны были выплатить деньги.

— Ты действительно всё это планировала? — спросил он.

— Нет. Я планировала узнать, почему ты в последнее время перестал смотреть мне в глаза.

Он опустил взгляд.

Мать подошла ко мне после его ухода.

— Я не прошу прощения, — сказала она. — Пока не заслужила.

— Правильно.

— Что мне сделать?

Я взяла со стола договор фонда.

— Передать мне все архивы. До последней страницы. И больше никогда не принимать решения за меня, даже если будешь думать, что спасаешь.

Она кивнула.

— А потом?

— Потом увидим.

Вечером я приехала в главный офис. В холле уже собирались сотрудники, напуганные слухами о продаже компании. На стене висела большая фотография первой стройки: грязный участок земли, три ржавых вагончика и мы с Лукой, ещё молодые, в касках, которые были нам велики.

Я сняла фотографию.

Не разбила. Не выбросила.

Передала её в архив вместе с остальными документами.

На её месте повесили другое — снимок команды, сделанный в тот день, когда людям вернули зарплату. На фотографии не было ни Луки, ни меня. Только рабочие, инженеры и бухгалтер, державшая в руках письмо банка.

Внизу кадра виднелся край папки с ласточкой.

Я положила рядом серебряный кулон отца и открыла первый документ уже своим ключом управляющей фонда.

Телефон зазвонил.

Это была Хлоя.

— Я подписала показания, — сказала она. — И нашла ещё один счёт Луки. Он спрятан под именем человека, которого никто не проверял.

— Под чьим именем?

На другом конце повисла пауза.

— Под именем твоей матери.

Я посмотрела на Элеонору, стоявшую у стола с архивными папками.

Она подняла глаза.

— Джессика, — сказала мать, — прежде чем ты откроешь этот счёт, выслушай меня.

Я положила ладонь на папку с ласточкой.