ЧАСТЬ 4

На нём почерком моей матери было написано только одно слово: «Кловер»…

Я не сразу смогла вскрыть конверт.

Бумага была тонкой, кремовой, с рваным краем. В левом углу сохранилось тёмное пятно от воды, а под ним проступала половина детского рисунка — два круга, соединённые линией.

Бруно стоял напротив меня.

Эвелин держала руку на телефоне.

— Открой, — сказала она.

— А если я больше не хочу знать?

— Тогда Говард будет распоряжаться тем, что ты не знаешь.

Я разорвала край.

Внутри лежали три листа и маленькая медная подвеска в форме полумесяца. Я узнала её сразу. Бруно говорил, что она пропала в ту ночь, когда погибли мои родители.

На первом листе было написано:

«Если Кловер когда-нибудь прочитает это, значит, Бруно всё-таки не смог удержать прошлое запертым».

Я остановилась.

Бруно закрыл глаза.

— Мара писала это перед операцией, — сказал он. — Я нашёл письмо после её смерти.

— И спрятал.

— Да.

— Почему?

Он не ответил.

Я продолжила читать.

Мара объясняла, что отдала сына семье Стерлинг не из-за денег и не потому, что не хотела его. У Люка обнаружили тяжёлое заболевание крови, а у неё не было средств на лечение. Говард Стерлинг обещал оплатить операцию, если ребёнок будет официально передан ему.

Но обещание оказалось ловушкой.

Говард забрал мальчика и отказался оплачивать дальнейшее лечение, пока Мара не подпишет отказ от всех прав. Она подписала. Затем попыталась вернуть сына, но Говард пригрозил отправить её в тюрьму за подделку документов.

— Бруно помог ей? — спросила я.

— Пытался, — ответила Эвелин. — Но Мара уже была слишком больна.

Второй лист дрожал между моими пальцами.

«Я прошу тебя, папа, не говори Кловер, кто она. Не потому, что ей нужна ложь. Потому что Говард будет искать её, если поймёт, что у него есть ещё один потомок. Он заберёт обоих детей, если сможет назвать их своей собственностью».

Я посмотрела на Бруно.

— Ты знал, что Говард может прийти за мной?

— Да.

— Поэтому ты записал меня дочерью Адриана?

— Я хотел, чтобы у тебя было другое имя и другая семья.

— Но ты оставил меня без правды.

— Я оставил тебя живой.

Из больницы снова позвонили. На этот раз говорила медсестра.

— Госпожа Рид, к вам приехал мистер Говард Стерлинг. Он требует немедленно увидеть ребёнка. У него документы, подписанные старым попечителем клиники.

— Я еду, — сказала я.

— Кловер, не надо, — резко произнёс Бруно.

Я повернулась к нему.

— Ты тридцать лет принимал решения за меня. Сегодня я сама решу, куда идти.

Эвелин взяла со стола ключи от автомобиля.

— Я поеду с тобой.

Бруно сунул медную подвеску в мой кулак.

— Это принадлежало Маре. Она носила его в день, когда родились дети.

— Мне не нужны вещи вместо объяснений.

— Тогда возьми это не как память. Возьми как доказательство того, что она не отказывалась от вас.

Мы добрались до больницы через двадцать минут. В коридоре пахло антисептиком и горячим пластиком. У стеклянных дверей отделения стоял высокий мужчина в безупречном пальто. На его серебряной трости блестела резная рукоятка в виде головы лиса.

Говард Стерлинг посмотрел на меня и улыбнулся.

— Вы Кловер?

— А вы тот человек, который решил, что может забрать мою дочь.

— Я её дедушка по закону.

— По закону, который вы купили у больной женщины?

Улыбка исчезла.

Эвелин встала рядом со мной.

— У вас нет права входить в отделение.

— У меня есть старое соглашение о передаче детей, — ответил Говард. — И подпись Мары.

— У вас есть только первая страница, — сказала Эвелин.

Она достала из папки копию второго листа. На нём стояла подпись Говарда и сумма, которую он обязался перечислить на лечение Люка.

— А вот продолжение договора, — сказала она. — С условием, которое вы скрывали. Если ребёнок заболевает из-за отказа в медицинской помощи, соглашение признаётся недействительным.

Говард побледнел.

В конце коридора появился Люк. Он шёл медленно, держась за стену. На нём была больничная рубашка, поверх которой он накинул серый кардиган. Лицо осунулось, под глазами залегли тени.

Я не смогла сделать шаг к нему.

Он остановился в нескольких метрах.

— Кловер.

— Ты знал.

— Да.

— И всё равно позволил мне думать, что бросил меня без причины.

— Я хотел рассказать. Но Бруно сказал, что Говард уничтожит тебя, если узнает о ребёнке.

— А потом узнал, что я беременна, и всё равно молчал.

Люк опустил голову.

— Я был трусом.

— Нет. Ты был моим братом, который позволил мне рожать в одиночестве.

Он вздрогнул, будто эти слова были тяжелее любой боли.

Говард поднял трость.

— Достаточно семейной драмы. Девочку нужно передать мне до окончания проверки документов.

— Нет, — сказал Люк.

— Ты не имеешь права перечить.

— Я имею право отказаться от всего, что ты построил на моей жизни.

Говард усмехнулся.

— Ты без меня никто.

Люк достал из кармана сложенный лист.

— Поэтому я подписал отказ от наследства.

Говард замер.

— Что?

— Всё имущество, доли компании и траст. Я передал их в фонд лечения детей, чьи родители не могут оплатить операции.

Эвелин посмотрела на него с болью и удивлением.

— Ты сделал это сегодня утром?

— До того как приехал сюда.

Говард сжал трость так сильно, что побелели пальцы.

Он хотел забрать Бруси не из любви. Ему нужен был последний наследник, чтобы сохранить контроль над семейным фондом. Но Люк лишил его этого ещё до встречи.

Бруно подошёл к Говарду.

— Ты купил моего внука, когда он был младенцем. Больше никого не купишь.

— Ты скрывал правду двадцать семь лет.

— Да, — ответил Бруно. — И за это я буду просить прощения всю оставшуюся жизнь. Но ты не получишь мою правнучку.

Говард перевёл взгляд на меня.

— Вы думаете, один лист изменит всё?

Я сжала медную подвеску.

— Нет. Всё изменили годы, в которые вы заставляли больную женщину выбирать между сыном и его лечением.

В этот момент из отделения вышла заведующая. В руках она держала папку с медицинскими заключениями.

— Мистер Стерлинг, мы проверили ваши документы. Соглашение не даёт вам права на ребёнка. Более того, в архиве обнаружена запись о том, что обязательства по лечению Люка были нарушены.

Говард посмотрел на Эвелин.

— Ты всё это время собирала бумаги?

— Я ждала, пока кто-нибудь перестанет бояться вас.

Он сделал шаг назад. Серебряный наконечник трости ударился о плитку.

Никто его не остановил.

Он ушёл, унося с собой только трость и ту фамилию, которую так долго превращал в оружие.

В палате Бруси спала под прозрачным колпаком. На её лице светилась тонкая полоска лампы. Один глаз был закрыт, второй чуть приоткрыт и казался почти чёрным.

Люк остановился у кроватки.

— Она похожа на Марию, — прошептал он.

— На Марию?

— Так Бруно называл её в детстве. Мара была Марией до того, как Говард заставил её исчезнуть из всех документов.

Я посмотрела на брата.

— Я не могу сразу стать тебе сестрой.

— Я понимаю.

— И не могу простить тебя за то, что ты ушёл.

— Я не прошу.

Бруно сел на стул у стены. Его плечи впервые казались маленькими. Он достал из кармана старую фотографию и положил её рядом с кроваткой.

На ней Мара держала двух младенцев. Один спал у неё на левой руке, другой — на правой. Между детьми лежала медная подвеска в форме полумесяца.

— Она хотела, чтобы вы выросли вместе, — сказал Бруно.