ЧАСТЬ 4 — Я рожала, пока муж выставлял любовницу напоказ, но после появления моей адвокатки его лицо резко изменилось

ЧАСТЬ 4

— Какой выбор? — спросила я.

Марен наклонилась ко мне, пока медсестра уже отстёгивала ремни монитора.

— Либо ты идёшь рожать и позволяешь нам действовать без тебя, либо остаёшься здесь и рискуешь здоровьем. Но если ты пойдёшь со мной, Грант сможет сказать, что ты отказалась от лечения из-за истерики.

Грант стоял у стены, будто уже видел перед собой победу.

— Вы слышали её, — сказал он врачу. — Она не в состоянии принимать решения.

Я посмотрела на его мокрые волосы, на белую полоску шампанского у манжеты, на мой браслет на фотографии в его телефоне.

Потом положила ладонь на живот.

Дочь снова толкнулась.

— Я иду рожать, — сказала я. — А вы идёте в банк.

Грант усмехнулся.

— Ты думаешь, ключ что-то изменит?

— Нет, — ответила Марен. — Изменит то, что лежит за дверью ячейки.

Он резко повернулся к Вивиан.

— Что ты ему отдала?

Вивиан сжала ремешок сумочки.

— То, что должна была отдать Эмме семь лет назад.

Медсестра и врач вывезли мою кровать в коридор. За спиной остались Грант, Вивиан, Нора и Марен. Последнее, что я увидела, — как Нора достала из папки список банковских переводов, а Марен набирала номер.

Я старалась думать только о дыхании.

Но за дверью родильной комнаты голос Гранта всё ещё звучал в голове.

«Ты не успеешь».

Он ошибался.

В два часа шестнадцать минут моя дочь родилась.

Она закричала сразу, громко и сердито, словно возмущалась тем, что её заставили ждать.

Я заплакала, когда акушерка положила её мне на грудь.

У неё были тёмные волосы, сморщенный нос и крошечная родинка у левого виска.

— Как вы её назовёте? — спросила врач.

Я посмотрела на ребёнка.

— Мэйбл. В честь моей матери.

Через десять минут Марен вошла в комнату. На её рукаве засохли капли дождя, а в руке она держала маленькую банковскую коробку.

— Ячейка открыта, — сказала она.

— Что там?

Марен посмотрела на Мэйбл.

— Оригинал завещания, письма твоей матери и журнал посещений кабинета.

— Журнал?

— Твоя мать записывала всё. Вивиан приходила к ней перед смертью. Грант тоже.

Я почувствовала, как дочь сжала мой палец.

— Она знала, что он сделает?

— Не всё. Но она боялась, что Вивиан попытается отнять у тебя наследство.

Марен открыла коробку. Сверху лежал конверт с моим именем. Не серый, не запечатанный сургучом — обычный кремовый конверт с маленьким рисунком маяка в углу.

Я узнала почерк матери.

Марен хотела убрать письмо.

— Тебе не обязательно читать это сейчас.

— Прочитай мне.

Она осторожно развернула лист.

«Эмма, если ты держишь это письмо, значит, я не успела сказать тебе главное. Компания никогда не была подарком семье Уиттакеров. Она была построена на моих деньгах и твоём имени. Я оставляю тебе свою долю не для богатства, а чтобы никто не мог распоряжаться твоей жизнью вместо тебя».

Я закрыла глаза.

Мэйбл сопела у моей груди.

Внизу письма стояла дата — за две недели до смерти матери.

А рядом была приписка:

«Если Грант станет добр к тебе только тогда, когда узнает о наследстве, не принимай его доброту за любовь».

Мне стало трудно дышать.

Не от боли.

От точности этих слов.

Грант узнал о доле спустя шесть лет после нашей свадьбы. Через месяц он начал говорить, что мне не стоит заниматься финансовыми делами. Через два месяца сменил пароль от кабинета. Через три в его телефоне появился номер Пейдж, записанный как «поставщик».

Марен достала ещё один лист.

— Есть плохая новость.

— Говори.

— Пейдж уже вывела часть денег со счёта фирмы. Но есть и хорошая: она не знала, что Грант подделал твою подпись. Она думала, что получает законную долю по соглашению.

— Где она?

— В гостинице. Нора связалась с ней до того, как Грант приехал сюда.

Я посмотрела на дочь.

— Позови её.

Через час Пейдж вошла в палату. Без красного платья и без моей браслетки. Волосы были собраны в небрежный узел, а на лице не осталось ни следа прежней улыбки.

Она остановилась у двери.

— Я не знала.

— Что именно?

— Что он женат на тебе не только ради имени. Он говорил, что вы давно расстались и живёте вместе из-за компании.

— Ты поверила?

Пейдж посмотрела на Мэйбл.

— Я хотела поверить.

Она положила на стул небольшую сумку и достала из неё флешку? Нет. Это была папка с распечатанными сообщениями, договором с Грантом и квитанциями.

— Он обещал мне новую квартиру и долю в компании. Но вчера ночью я увидела документы. Там стояло, что я получу деньги только после того, как ты подпишешь отказ.

— И ты решила помочь нам?

— Я решила хотя бы перестать помогать ему.

Марен забрала бумаги.

— Это важно. Особенно его письмо, где он называет Эмму неспособной управлять активами.

Пейдж опустила голову.

— Я могу подтвердить, что он говорил.

— Тебе придётся повторить это перед нотариусом и финансовой комиссией, — сказала Марен.

— Повторю.

— Возможно, ты потеряешь деньги.

Пейдж достала из сумки браслет и положила его рядом с моей кроватью.

— Я уже потеряла достаточно, чтобы понять цену подарков Гранта.

Я не протянула руку к браслету.

— Оставь его. Это доказательство.

Пейдж кивнула.

Когда она ушла, в палату вошла Вивиан.

Она выглядела меньше, чем утром. Пальто висело на плечах, будто стало слишком тяжёлым.

— Эмма, я не прошу прощения, — сказала она. — Пока не заслужила.

— Хорошо.

— Но хочу сказать, почему молчала. Твоя мать перед смертью узнала, что я брала деньги из фонда. Не себе. На лечение Гранта после аварии. Он был семнадцатилетним мальчиком и мог не выжить.

Я молчала.

— Твоя мать дала мне деньги, — продолжила Вивиан. — Но потребовала, чтобы я больше никогда не вмешивалась в твою жизнь. Я нарушила обещание. Потом Грант узнал о документах и сказал, что если я не помогу, он раскроет всё и оставит меня без единственного дома.

— Вы выбрали страх.

— Да.

— И сделали его моим.

Вивиан заплакала, но не подошла ближе.

— Я знаю.

Она достала из сумочки связку ключей и положила её на тумбочку.

— Дом твоей матери. Я оформлю передачу обратно. Он всё это время числился на мне.

Я посмотрела на ключи.

— Почему вы отдаёте его сейчас?

— Потому что Грант хотел продать его вместе с остальными активами. И потому что твоя мать оставила его тебе.

Это был неожиданный удар.

Я думала, что борюсь только за деньги и имя. Оказалось, между мной и Грантом стоял целый дом, в котором моя мать складывала сушёные травы в стеклянные банки и пела, когда мыла пол.

Но я не чувствовала счастья.

Я чувствовала цену всего этого.

Утром Марен принесла бумаги для временного запрета на сделки. Нора передала финансовой комиссии копии переводов. Пейдж подписала показания. Оуэн Рид официально подтвердил подлинность завещания.

Гранта не арестовали.

Я не хотела, чтобы конец моей истории зависел от того, застегнут ли на его запястьях металлические браслеты.

Он потерял другое.

Банк отказался проводить сделку. Совет директоров снял его с управления. Пейдж забрала заявление о сотрудничестве с ним. Вивиан передала дом и документы. Компания осталась под временным управлением независимой комиссии, а тридцать процентов акций вернулись мне.

Грант пришёл ко мне через два дня.

Он стоял у палаты в простой рубашке, без дорогого пиджака и без часов, которые всегда сверяли с чужими встречами.

— Можно войти?

— Говори отсюда.

Он посмотрел на Мэйбл.

— Она похожа на тебя.

— Это не повод делать вид, что ты её отец.

Его лицо дрогнуло.

— Я хочу увидеть дочь.

— Ты мог быть рядом, когда она родилась.

— Я ошибся.

— Ты составил семь документов, чтобы лишить меня права распоряжаться своей долей. Это не ошибка.

Он опустил взгляд.

— Я боялся всё потерять.

— Ты потерял то, ради чего предал меня.

Он поднял глаза.

— Компанию?

— Нет. Возможность назвать это любовью.

Грант долго стоял в коридоре. Потом положил на стул у двери маленький пакет.

— Это её свидетельство о рождении. Я подписал отказ от любых финансовых требований к тебе и ребёнку. Марен может проверить.

Я не ожидала этого.

— Зачем?

— Потому что даже сейчас я понимаю: если буду бороться за деньги, Мэйбл узнает обо мне только из бумаг.

— А если захочешь увидеть её?

— Буду просить разрешения. Не требовать.

Это был первый поступок Гранта, который не был сделкой.

Я не простила его.

Но подписала соглашение о редких встречах под наблюдением, когда Мэйбл подрастёт и сама сможет спросить, кто он.

Не ради Гранта.

Ради неё.

Через неделю я приехала в дом матери вместе с Мэйбл и Марен. В гостиной ещё стоял старый шкаф с фарфоровыми чашками. На стене висела фотография мамы, сделанная у озера.

Я открыла банковскую коробку и достала её письмо.

Внизу, под последней строкой, был ещё один короткий абзац, которого Марен не заметила:

«Если у тебя родится дочь, расскажи ей, что её бабушка однажды построила компанию с нуля, но самым важным своим делом считала не деньги, а возможность оставить женщине выбор».

Я прижала письмо к груди.

Мэйбл заплакала в соседней комнате.

Я пошла к ней, но остановилась у стола, где лежала возвращённая браслетка.

Я не надела её.

Я убрала её в коробку рядом с завещанием и ключом от дома.

Когда Мэйбл подрастёт, я покажу ей эти вещи не как доказательство предательства, а как карту того дня, когда её отец думал, что моя жизнь принадлежит ему.

А потом расскажу, что в тот вечер она родилась с криком, который перекрыл все его обещания.

Из детской донёсся новый плач.

Я взяла дочь на руки.

На столе под лампой лежал конверт матери, а рядом — браслетка Пейдж, всё ещё пахнувшая чужими духами.

Я открыла окно, чтобы выветрить этот запах, и услышала, как Мэйбл впервые засмеялась во сне.