ЧАСТЬ 4

Иван медленно убрал телефон от уха.

В комнате никто не двигался.

За стеной кто-то включил воду, и тонкая струя зашумела в трубах, словно ничего особенного не происходило.

— Кто это был? — спросила я.

— Руденко.

Олена отступила к дивану.

— Он сказал, что у него есть ещё один документ.

— Какой? — Катерина повернулась к отцу.

Иван достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист. Бумага была помята и пахла табаком.

— Медицинское заключение, — сказал он. — Там написано, что я не мог отвечать за свои действия в день подписания займа.

Я взяла лист.

Дата стояла за три дня до его ухода от меня.

У Ивана действительно обнаружили тяжёлое нарушение сердечного ритма. Врач рекомендовал госпитализацию и запретил водить машину, работать на высоте и принимать важные решения без близкого человека.

Он никому не сказал.

Даже мне.

— Почему ты спрятал это? — спросила я.

— Потому что мне было сорок девять, а я уже чувствовал себя стариком. Ты столько лет держалась за всё сама. Я хотел хотя бы раз доказать, что ещё могу начать жизнь.

— И для этого выбрал мой дом.

Он кивнул.

— Я был трусом.

Это было первое честное слово, которое он сказал с тех пор, как вернулся.

В шесть вечера мы встретились с Руденко в старом гаражном кооперативе за железнодорожной станцией. Катерина хотела поехать со мной, но я остановила её.

— Оставайся в машине. Если он увидит толпу, испугается и убежит.

— Мама, ты уверена?

— Нет.

Я всё равно вышла.

В гараже пахло бензином, мокрым картоном и ржавым железом. Руденко стоял у верстака в чёрном пальто. На столе лежала папка, а рядом — маленький пластиковый пакет с таблетками Ивана.

— Вы пришли без него, — сказал он.

— Вы звонили ему, а не мне.

— Потому что он подписывал документы.

— Не мою подпись.

Руденко улыбнулся.

— Ваша подпись никого не интересует, если дом всё равно перейдёт кредитору.

— Вы ошиблись в одном. Я не собираюсь спасать вас вашим же страхом.

Он ударил ладонью по столу.

— У меня оригинал заключения. Если оно попадёт к кооперативу, сделка развалится. Но если вы хотите получить его, принесите сто тысяч.

Я посмотрела на пакет с лекарствами.

— Это вы забрали у Ивана?

— Он сам отдал.

— Нет. Вы забрали у больного человека документ, который мог его защитить.

— Вы пришли читать мне лекции?

— Я пришла предложить сделку.

Руденко наклонился ближе.

— Какую?

— Вы отдаёте оригинал. А я не рассказываю, что видела в вашей тетради.

Его улыбка исчезла.

На краю верстака лежала раскрытая записная книжка. В ней были фамилии, суммы и даты. Напротив фамилии Олены стояла сумма, которую она получила первой. Напротив фамилии Ивана — сумма займа. А рядом с моей фамилией было написано: «Дом — конечная цель».

Руденко проследил за моим взглядом.

— Вы ничего не докажете.

— Лидия Павловна уже всё записала.

— Эта старуха испугается.

— Она больше испугалась того, что вы сделаете с её сыном, чем вас.

Руденко схватил папку и бросился к выходу.

Катерина уже стояла у ворот. Она успела вызвать сотрудников кооператива и привезти Лидию Павловну. Руденко остановился, увидев их.

— Не подходите! — крикнул он.

Лидия Павловна достала из сумки свою деревянную брошь-ласточку и прикрепила её к пальто.

— Я подходить не буду, — сказала она. — Но расскажу всё, что видела.

Руденко побледнел.

Он понял, что больше не держит нас за горло.

Оригинал медицинской справки оказался в папке. Вместе с ним лежал второй договор — на продажу дома, уже с поддельной подписью Олены как доверенного лица. Она собиралась продать не только моё жильё, но и участок за садом, чтобы забрать остаток денег после погашения займа.

Олена узнала об этом в тот же вечер.

Она приехала к нам поздно, без макияжа и без прежних духов. На ней был тот самый светлый плащ, который я видела у такси. Он промок до колен.

Иван сидел у печи, держась за чашку чая. Катерина раскладывала на столе документы.

— Я пришла поговорить, — сказала Олена.

— Мы уже всё услышали, — ответила я.

— Не всё.

Она посмотрела на Ивана.

— Руденко обманул меня тоже. Он сказал, что после продажи дома деньги вернутся. Он обещал открыть клинику для таких, как Иван. Я думала, что смогу начать с ним новую жизнь.

— Ты называла его бесполезным, когда он заболел, — сказала Катерина.

Олена опустила взгляд.

— Да.

— А теперь хочешь, чтобы он тебя пожалел?

— Нет. Я хочу, чтобы он знал: я тоже поверила в ложь.

Иван долго смотрел на неё.

— Ты знала о моём сердце.

— Знала.

— И всё равно заставила меня подписывать бумаги.

Олена заплакала, но я не подошла к ней.

— Раскаяние не стирает подпись, — сказала я. — И не возвращает месяцы, которые он провёл здесь один.

Она кивнула.

— Я отдам всё, что осталось.

— Что осталось?

Олена достала из сумки банковскую карту и положила её на стол.

— Двести сорок тысяч. Остальное у Руденко.

Катерина взяла карту, но не убрала.

— Ты вернёшь деньги кооперативу и подпишешь признание, что действовала без согласия моей матери.

— А если откажусь?

— Тогда всё уйдёт в дело, и ты потеряешь намного больше.

Олена посмотрела на меня.

— Вы хотите меня уничтожить?

— Нет. Я хочу, чтобы вы перестали уничтожать других.

Через два дня кредитный кооператив получил деньги Олены, а остальную сумму Иван обязался выплачивать из своей пенсии и продажи старого трактора. Он сам настоял на этом.

— Дом твой, — сказал он мне. — Я не имею права просить оставить его мне.

— Я и не собиралась выгонять тебя на улицу.

Он поднял глаза.

— Почему?

— Потому что быть обманутой женщиной не значит стать жестокой. Но жить как раньше я тоже не буду.

Иван согласился на операцию. Катерина отвезла его в областную больницу, а я передала врачу оригинал заключения. Перед отъездом он стоял у крыльца, худой, в старом сером свитере, который я сама связала ему много лет назад.

— Мария, ты меня когда-нибудь простишь?

Я поправила на его плече воротник.

— За то, что ты ушёл, возможно. За дом — не знаю. Но я больше не стану делать вид, будто ничего не произошло.

Он кивнул.

— Это честно.

— Другой честности у нас не осталось.

Олена вернула деньги и дала письменные показания о Руденко. Его дело передали в прокуратуру, но я ни разу не пришла на заседания. Мне хватило того, что его записи стали доказательством, а мой дом сняли с продажи.

Лидия Павловна иногда заходила ко мне за яблоками. Она всегда прикалывала к пальто деревянную ласточку и говорила, что в библиотеке наконец перестала бояться чужих шагов.

Катерина забрала себе копии всех документов и заставила меня открыть отдельный счёт.

— Мама, обещай, что больше никому не отдашь оригиналы.

— Даже тебе?

— Особенно мне. Я хочу, чтобы ты сначала читала, потом подписывала.

Я улыбнулась.

Иван вернулся через несколько дней после операции. Не в мой дом — сначала в маленькую комнату при больнице, где ему нужно было восстановиться. Мы виделись по вечерам. Он учился медленно ходить по коридору, а я приносила ему суп в банке с красной крышкой.

Мы не стали прежними супругами.

Это было бы неправдой.

Но однажды он попросил принести ему мою старую записную книжку. Ту, где я отмечала расходы на корм, семена и ремонт крыши.

— Зачем она тебе? — спросила я.

— Хочу записать график лекарств. Сам. Чтобы больше не прятать от тебя то, что касается моей жизни.

Я положила книжку на тумбочку.

Между страницами торчал металлический брелок-якорь. Иван увидел его и отвернулся.

— Выбрось, — сказал он.

— Сам выбросишь.

Он взял брелок, долго сжимал в ладони, а потом положил рядом с лекарствами.

— Нет, — сказал он. — Пусть лежит. Я должен помнить, куда чуть не утянул нас.

Весной я снова посадила картошку на краю сада. Земля была рыхлой, тёплой, и лопата входила в неё без привычного глухого сопротивления.