ЧАСТЬ 4 — После похорон жены я услышал разговор детей о моих сбережениях, а когда купил автомобиль, мой сын побледнел

ЧАСТЬ 4

Но ещё не знал, кто стоял за дверью.

Я пошёл в прихожую первым.

Дверной звонок прозвучал ещё раз — коротко, требовательно. На коврике лежала мокрая визитная карточка. Я поднял её и прочитал имя: Анна Льюис, директор дома ухода «Сосновый берег».

Рядом с ней стоял Томас Рид. В руках он держал плоскую папку и маленькую металлическую коробку.

Дэвид появился у меня за спиной.

— Ты вызвал их?

— Нет.

Анна посмотрела на него.

— Мы приехали, потому что сегодня утром вы оставили у нас документ, который затрагивает имущество мистера Брукса.

— Это семейное дело, — отрезал Дэвид.

— Вы пришли в учреждение, которому ваша мать завещала средства, — сказала Анна. — И потребовали, чтобы мы отказались от них. У вас не было ни доверенности, ни согласия Гарольда.

— Я его сын.

— Это не даёт вам права подписывать за него.

Дэвид шагнул к двери, но Томас не отступил.

У него был спокойный голос человека, который привык разговаривать с родственниками в самый тяжёлый день их жизни.

— Я был свидетелем того, как вы пытались снять кольцо с руки Маргарет, — сказал он. — Я видел список вещей. Я видел подпись Питера. И я слышал, как вы сказали, что Гарольд ничего не заметит.

Элейн вскрикнула:

— Томас, вы не знаете, что мы переживали!

— Знаю, — ответил он. — Я видел каждого из вас в тот день. Но горе не превращает чужой дом в добычу.

Питер стоял у стены, прижимая ладони к лицу.

Анна положила папку на стол.

— Здесь копия предварительного договора. Дэвид указал себя представителем владельца и вписал цену, которая почти на треть ниже рыночной.

Я посмотрел на сына.

— Кому ты собирался продать дом?

Он молчал.

— Дэвид.

— Покупателю, который уже готов был внести задаток.

— Кому?

Анна достала лист.

— Компании, зарегистрированной три недели назад. Её владельцем является ваш двоюродный брат Роберт.

Внутри меня что-то опустилось. Роберт годами скупал дома в нашем районе, ремонтировал их и продавал втрое дороже. Маргарет не любила его за привычку улыбаться, не глядя в глаза.

— Ты хотел продать ему наш дом дёшево, — сказал я.

— Я хотел решить проблему.

— Чью?

— Твою! Ты один не справишься.

— Я справлялся, когда растил вас троих.

Дэвид стиснул челюсть.

— Я занимался мамой.

— Ты занимался тем, что останется после неё.

Его лицо дрогнуло.

— Ты не знаешь, сколько я должен.

В комнате стало тихо. Даже часы на стене будто перестали звучать.

— Сколько?

— Сто восемьдесят тысяч.

Элейн резко повернулась к нему.

— Что?

— Долги по компании. Кредиторы заберут всё, если я не внесу деньги.

— Ты говорил, что бизнес растёт, — прошептала она.

— Я врал.

Питер медленно опустил руки.

— Ты использовал нас, чтобы забрать папин дом?

— Я собирался вернуть всё.

— После того как продал бы его втрое дороже, — сказала Анна.

Дэвид посмотрел на меня.

— Я не хотел, чтобы ты узнал. Мама бы помогла.

— Маргарет уже знала.

Он вздрогнул.

Я вынул из конверта последнюю страницу. На ней была короткая приписка, сделанная рукой Маргарет.

«Если Дэвид придёт первым, не отдавай ему деньги. Он не злой, Гарольд. Он напуганный. Но страх не должен управлять нашим домом».

Дэвид прочитал эти слова и сел.

Наконец он заплакал — не громко и не театрально. Просто согнулся, будто на плечи ему положили весь тот дом, который он пытался продать.

Я не подошёл к нему сразу.

Мой сын должен был услышать правду без привычного спасения, которое Маргарет и я давали ему всю жизнь.

Но и уничтожать его я не хотел.

— Я не отдам тебе дом, — сказал я. — И не заплачу твои долги.

Он кивнул, не поднимая головы.

— Знаю.

— Но я могу дать тебе одну вещь.

Дэвид посмотрел на меня.

— Работу.

Он нахмурился.

— Что?

— «Сосновый берег» ищет человека для хозяйственного отдела. Ремонт, поставки, расчёты. Ты умеешь вести дела, когда не врёшь. Получишь зарплату, а не деньги за чужой дом.

Анна слегка удивлённо взглянула на меня, но ничего не сказала.

— Ты предлагаешь мне работать в доме ухода? — спросил Дэвид.

— Я предлагаю тебе впервые заработать то, что ты хочешь получить.

— А если я откажусь?

— Тогда ты сам объяснишь кредиторам, почему подписывал бумаги за человека, который тебя не уполномочивал.

Он прикрыл глаза.

Через минуту ответил:

— Я приму работу.

Элейн стояла возле шкафа, где хранились фотографии. Она сняла рамку с семейным снимком: нам всем по двадцать лет меньше, Маргарет смеётся, а Питер держит в руках огромную рыбу.

— А мы? — спросила она.

— Вы получите то, что предусмотрела мать, если больше не будете считать мой дом и мою жизнь уже разделёнными.

— То есть ничего? — спросила Элейн.

— То есть возможность снова стать моими детьми, а не наследниками.

Она отвернулась.

Питер подошёл к столу и достал из кармана сложенный лист.

— Я тоже должен сказать правду.

Он развернул бумагу. Это была копия списка вещей, который подписал в похоронном бюро.

— Дэвид сказал, что если я не подпишу, он расскажет маме, что я брал деньги из её счёта. Я действительно брал. На операцию дочери. Я собирался вернуть.

Я посмотрел на него.

— Почему ты не сказал мне?

— Потому что мне было стыдно.

— А потом ты подписал список.

— Да.

Он положил на стол конверт с деньгами.

— Здесь всё, что осталось. Не всё, но большую часть.

Я не взял конверт.

— Отнеси его в «Сосновый берег».

Питер заплакал.

— Папа…

— Мама хотела помогать людям, которые не могут заплатить за уход. Сделай это её именем.

Элейн долго смотрела на фотографию, потом сняла с пальца тонкий браслет.

— Этот браслет я взяла из маминой шкатулки после похорон, — призналась она. — Я сказала себе, что она хотела бы, чтобы он был у меня.

— Верни его Анне.

Она сжала браслет так сильно, что металлические звенья впились в кожу.

— Ты никогда нас не простишь.

— Простить — не значит сделать вид, что ничего не было.

Элейн положила браслет рядом с кольцом.

Томас осторожно взял кольцо Маргарет и протянул мне.

— Она просила вернуть его вам лично.

Я надел кольцо на цепочку, которую носил под рубашкой. Золото коснулось кожи, и я вспомнил последний вечер в больнице.

Маргарет тогда почти не могла говорить. Она сжала мою руку и прошептала:

— Не превращай любовь в наказание, Гарольд.

Я понял, что она имела в виду не только детей.

Через час Дэвид позвонил Роберту и отменил сделку. Роберт кричал так громко, что его слышали все в комнате.

— Ты понимаешь, сколько я уже вложил?

— Понимаю, — ответил Дэвид. — Поэтому больше не буду прикрывать тебя своим отцом.

Он положил трубку и впервые за весь день посмотрел на меня прямо.

— Мама знала про Роберта?

— Знала.

— Почему она не сказала?

— Потому что хотела, чтобы ты сам выбрал, кем быть, когда тебе перестанут давать деньги.

Дэвид провёл рукой по лицу.

— Я выбрал плохо.

— Да.

— Ты всё равно дал мне работу.

— Работа — не прощение.

— А что тогда?

Я посмотрел на папку, на кольцо, на три лица, которые ещё недавно казались мне знакомыми и чужими одновременно.

— Проверка. Для всех нас.

Вечером я положил письмо Маргарет в её деревянную шкатулку. Рядом поставил фотографию, где она сидела за рулём нашего первого автомобиля и делала вид, будто собирается уехать без меня.

На следующий день я поехал в «Сосновый берег». Новый автомобиль мягко шёл по дороге, а на соседнем сиденье лежали документы о переводе оставшихся денег.

У ворот меня встретила Анна.

— Как назвать фонд? — спросила она.

Я достал из кармана тот самый платок с вышитой буквой «М» и разгладил прорванный край.

— Просто именем Маргарет Брукс.

Анна улыбнулась.

В этот момент из мастерской вышел Дэвид в рабочей рубашке, испачканной белой краской. Он держал в руках сломанную ручку от кресла и выглядел растерянным.

— Пап, — сказал он, — я починил кресло. Но оно всё равно скрипит.

— Значит, придётся переделать.

Он кивнул и вернулся внутрь.

Я остался у входа, слушая, как в коридоре снова начинает работать старое кресло. Скрип был неровным, упрямым, совсем не похожим на музыку.

Но Маргарет всегда говорила, что хорошая вещь узнаётся не по блеску, а по тому, выдерживает ли она вес человека.

В мастерской Дэвид снова взялся за инструмент, а на цепочке у моей груди тихо звякнуло её кольцо.